- Для того чтобы вас ненавидеть, не нужно промывать мозги.
- Всё-таки личные мотивы?
Том молчал и слушал, сидел тихо, как мышонок. Он закусил губы и поскрёб ногтем тыльную сторону левой руки, забыв про шрамы и вдруг ощутив их под пальцем. Завтра они должны были лететь в Швейцарию, в клинику, где, по словам Оскара, работает лучший специалист по восстановлению кожи. Должны были, Оскар договорился, как и обещал, но всё пошло не по плану. Вмешалось непредвиденное.
Он вспомнил, как здесь же, на кухне, говорил Оскару, что боится того, что случится что-то плохое. Что-то внешнее, не зависящее ни от кого из них. Случилось. Плохое в лицах незнакомцев пришло в их дом, в патронниках их пистолетов таилось самое худшее, что только может быть, - смерть.
Было страшно. Но почему-то за себя страшно почти не было, не было чёткой мысли, осознания: «Скоро моя жизнь оборвётся», которые включают панику и самый древний из инстинктов, инстинкт самосохранения, заставляя бороться за жизнь по-животному, любыми способами, только бы сердце не остановилось. Тому было страшно за Оскара. Потому что наступило то самое «что-то плохое», подобралось близко-близко, дышит на них. И это плохое, если оно свершится, не исправить никак. Том не думал, не представлял, что почувствует, если Оскара убьют у него на глазах. Наверное, почувствует, будто и ему тоже прострелили голову, прочувствует отзвук телом и кровью выстрела.
Оставят ли его в живых после того, как сделают то, зачем пришли? Вряд ли. Зачем им живой, ненужный свидетель.
На самом деле Шулейману тоже было страшно. Но его страх был подконтролен разуму. Он думал о том, что, пусть служба безопасности, всегда приглядывающая за ним, пропустила недоброжелателей, они точно должны были о них узнать и примут меры. Только тут мысль, что всё под контролем и их спасут, натыкалась на заминку.
Как спасут?
Если эти двое в самом деле не боятся умереть, то, когда начнётся захват, они воспользуются временной форой и убьют его, или их обоих. Без шума зайти в квартиру можно, но только в том случае, если снаружи никого нет. Оптимальный вариант – заходить не через дверь, чтобы не тратить время на путь до кухни, а через окно. Но вертолёт – слишком громко и понятно. Снайпер…
Оскар посмотрел в сторону окна. Не получится. Оба захватчика стояли так, что попасть в них через окно не было возможно, знают всё.
А если служба безопасности и вместе с ней папа вовсе не знают, что здесь происходит? В такой расклад сложно было поверить, но, если подумать, он был вполне реален. За его перемещениями следили на улице, проверяли, куда едет, когда возвращается, нет ли никого подозрительного. В квартире не было ни камер, ни прослушки – если бы были, папа уже давно выдал бы этот факт, начав выказывать своё недовольство по поводу чего-нибудь, что он, Оскар, делает.
Его образ жизни, характер и отношения с отцом, которые не афишировались, но всё равно были всем известны, убедили всех, что Оскара можно не брать в расчёт и не относиться к нему серьёзно. Даже друзья, насколько Пальтиэль мог назвать настоящим другом кого-нибудь, кроме Эдвина, никогда не спрашивали его: «Как там Оскар, готовится?» или что-то в этом духе, что говорило о многом. За все годы, что он жил сам по себе, вдалеке от отцовского дома, его ни разу не тронули ни делом, ни словом, ни намёком. Поэтому Оскара – изначально не без его борьбы за это – охраняли минимально, совсем не так, как должно охранять единственного наследника и единственного живого родственника Пальтиэля Шулеймана.
Оскар прекрасно знал, что о нём думают, поддерживал не придуманный образ и пользовался массовым заблуждением, чтобы жить свободно, так, как хочется ему, до тех пор, пока он не перестанет быть всего лишь наследником.
Такой расклад всегда был ему только на руку. Но сейчас…
Получается, есть вероятность, что никто не знает о том, что по его душу пришли, и никто не спасёт.
Что будет с папой, если его убьют? Он этого не переживёт. У Пальтиэля по правде было слабое, подорванное, больное сердце. Доктора и без мертвящих стрессов давали ему ещё всего пятнадцать лет жизни при нынешнем состоянии органа. А даже если он переживёт, то дополнительно подорванное здоровье не позволит больше заправлять всем. Обезглавленную империю разорвут на куски и растащат. Конечно, есть доверенные лица и прочие, но это как с курицей. Курица без головы может какое-то время бегать, довольно долго может, но в итоге неминуемо упадёт замертво. Им, Оскару и отцу, будет уже всё равно, а все те, кого в своё время обошёл Пальтиэль, и те, кто позади него, получат то, чего желают.