- Ты не думаешь, что я поступил плохо? – спросил Том, не поднимая головы.
- Ты этим спас мне жизнь. Как думаешь, я могу порицать твой поступок?
Странно это: перед своей совестью Том был спокоен за свои действия, но боялся, что его осудит Оскар.
- Только как ты всё это провернул? – добавил Шулейман, посмотрев на Тома. – Ты у того пистолет отнял?
- Нет, это мой пистолет.
Оскар вопросительно выгнул бровь, и Том поведал ему про спрятанный в ванной пистолет и объяснил, как действовал:
- Я про него случайно вспомнил, и мне нужно было как-то добраться до ванной. Поэтому я решил убедить их, что вот-вот описаюсь, чтобы они сами меня туда отвели. Они же сразу были невысокого мнения о моих интеллектуальных способностях и обо мне в целом, я подыграл им. Иногда образ идиота и недоразумения может быть очень полезен, - Том тихо усмехнулся.
- Так это всё был спектакль? Я поражён. Тебе в кино сниматься надо – все «Оскары» будут твои. Хотя нет, не надо, актёры на съёмках месяцами безвылазно пропадают, а я не хочу так долго сидеть дома в одиночестве и дожидаться тебя.
- Мне хватает одного Оскара, - негромко проговорил Том, сжав в пальцах рубашку на боку Шулеймана.
- Это так мило, что я почти готов пустить слезу.
Пальтиэль вместе с целой группой захвата из собственной службы безопасности приехали быстро и ворвались в квартиру. Его, одетого в бронежилет, прикрывали со всех сторон вооружённые автоматами охранники. Конечно, с ними был и Эдвин. Увидев людей с таким оружием, Том округлил глаза и инстинктивно поднял руки.
Осмотревшись, Эдвин спросил:
- Где второй?
- Около ближней ванной, - ответил Том.
Эдвин послал своих людей проверять квартиру. Пальтиэль, растерянно смотревший на сына, произнёс:
- Оскар, я не понимаю… Как тебе удалось?
- А это не ко мне вопросы, а к Тому.
Шулейман-старший недоумевающе нахмурился:
- К Тому?
- Да, это его рук дело, - Оскар указал на труп. – Оба. Выгодно спать с личным киллером, не так ли?
Он усмехнулся и тут же шикнул от боли в лице, расползшейся от носа, и вернул опущенный пакет на место. Пальтиэль перевёл взгляд к Тому:
- Том, это правда ты сделал?
- Да, я. У меня не было другого выбора, - Том терялся, но говорил честно. – Они бы убили Оскара, меня, наверное, тоже. Я не мог поступить иначе.
Шулейман-старший по-прежнему смотрел на Тома с непониманием, но как на героя или даже святого. Узнав, что к Оскару домой ворвались наёмники, он примчался в Ниццу на самолёте, который был готов для его полёта на деловую встречу. Эдвин успел быстро навести справки и узнать, что за люди пришли к Оскару – они действительно не боялись умереть. Захват не имел смысла: наёмники убили бы Оскара, как только началась бы операция. Сделать всё тихо, через окно, не было возможно. Эдвин пытался выйти на заказчика, поскольку был шанс договориться с ним, но ничего не получалось.
Эдвин не говорил этого вслух, но Пальтиэль сам всё понимал: шансов нет. Оскара ему отдадут, но отдадут мёртвым. Сначала в самолёте, потом в машине Пальтиэль сидел и молился о том, чтобы Бог пощадил Оскара, чтобы его забрал вместо него. Что угодно, только не хоронить его, страшнейшей потери и боли придумать невозможно.
Пальтиэль всегда знал, что, несмотря ни на что, любит сына, но только в этот час понял, насколько сильно. Он думал: гори они огнём эти миллиарды, если из-за них Оскара убьют. Он не плакал много, много, много лет, но когда думал, что потеряет сына, что не сумел его уберечь, весь штат службы безопасности не сумел, в глазах самые горькие стояли слёзы.
Он молился, как не молился никогда в жизни, но внутри себя смирился с тем, что уже не увидит сына живым, поскольку в чудеса он не верил. Но чудо произошло. Том спас Оскару жизнь. Том – безродный мальчишка, от которого Пальтиэль воротил нос и хотел от него избавиться.
Пальтиэль шагнул к Тому и протянул ему руку, говоря с благодарностью и уважением:
- Том, я в неоплатном долгу перед тобой.
Теперь он посмотрел на Тома другими глазами и принял выбор Оскара. Да, у Тома были недостатки, весьма специфические недостатки, но с ними можно жить и их можно исправить. Том спас Оскару жизнь, за это ему можно было простить что угодно. И этот поступок Тома доказал Пальтиэлю, что он на самом деле любит Тома, любит так, как он сам когда-то любил. Больше у него не было сомнений. Поскольку только настоящая, безусловная, отчасти безумная любовь способна толкнуть человека на то, чтобы, рискуя собой, спасать другого. Том мог сбежать и спасти только себя, но остался. Это говорило о многом – о самом главном.