Кто бы мог подумать, что Том такой темпераментный. С виду – тихий, стеснительный мальчик… Похоже, у этого тихого мальчика немало скрытых талантов и качеств.
Оскар вытер, по-видимому, отключившемуся Тому живот, промокнул попу и, бросив смятые салфетки на тумбочку, упал рядом с ним. Через сорок секунд Том открыл глаза – оказалось, не заснул. Он с укором посмотрел на Шулеймана – за то, что тот снова сделал это, воспользовался его слабостью, удержал силой и выдернул душу из тела. Но вид у него всё равно был блаженный и довольный.
Том сел, сложив ноги по-турецки, - и вдруг почувствовал, как от желудка поднимается непреодолимый рвотный порыв. Зажав рот ладонью, он выскочил из кровати и скрылся в ванной. Доносящиеся из-за двери звуки ясно говорили о том, что за ней происходит.
Когда Том с несколько ошарашенным и стыдливым видом появился на пороге ванной, Шулейман сказал:
- Чего только не было в моей жизни, но кого-то тошнит после секса со мной впервые.
- Это не из-за тебя. Мне понравилось, - смущённо ответил Том. – Это… Не знаю. Наверное, из-за психического перевозбуждения. Меня внезапно и без какой-либо причины затошнило.
Том сам не слишком верил в то, что причина внезапной тошноты такова, но никакой другой не было, поэтому он принял эту. Отравиться он не мог – не в этом доме; желудок у него был устойчив к любым сочетаниям и количествам продуктов; пищевой аллергией он никогда не страдал – или не вкусил ещё ту экзотическую пищу, на которую она есть.
Он сел на кровать. Беспричинная рвота неприятное событие, но не слишком тревожащее – если не задумываться. Том задумался. Задумался, поскольку ему это было знакомо. Его точно так же без какой-либо физической причины рвало позапрошлым летом, когда их ещё было двое; когда Джерри заставил его вспомнить, и он добровольно сдался на лечение. Его выворачивало наизнанку, такова была реакция на лечение, но такой реакции на препараты быть не могло. Причина была в голове.
Больше не тянуло бежать к унитазу, лишь лёгкая дурнота ощущалась. Но в животе, во всём теле было тягостное неспокойствие, отличающееся от здорового ритма организма, убаюкивающим змеиным шипением нашёптывающее, что это ещё не конец.
Неужели снова? Нет, не может быть…
Том намеренно начал воскрешать в памяти жуткие, полные боли, грязно-кровавые картины пережитого насилия и пришедшего ему на смену ада в темноте. Он силился наполнить поблекшие со временем воспоминания красками и жизнью, проверяя своё предположение. Но эта боль не причиняла боли. Он не испытывал от неё ничего подобного тому нестерпимому, переламывающему тебя как пластиковую куклу, через что прошёл позапрошлым летом. Вообще ничего не испытывал, кроме обычного. Причина обманчиво (или нет) знакомого состояния была не в памяти.
Вчера вечером, перед сном на Тома накатило подобное недомогание, но в разы более слабое. Он не придал ему никакого значения, списав на пережитый стресс, и лёг спать, а наутро от лёгкой дурноты не осталось и следа, Том чувствовал себя отлично, абсолютно здоровым. Но случилась встряска – секс и оргазм это ведь тоже встряска для организма и психики – и пошла волна.
Ему было страшно. Но этот страх был другим, беспричинным, страх вовсе без страха. Совершенно непередаваемое чувство. Муторное чувство: «Я не в порядке. Что-то происходит… или произойдёт».
Это состояние было несоизмеримо слабее пережитого в прошлом году – и оно было сильнее, больше, глубже.
Нечто похожее не единожды испытывал Джерри. Испытывал такое не поддающееся описанию состояние, в котором сердце сходило с ритма и/или болело нарастающими вспышками, когда близилось переключение или нависала его угроза.
У Тома сердце билось не в такт: все удары тихие, один сильный, прямо в грудину, все тихие, один сильный, ещё сильнее. Он сам не заметил, как начал дышать часто и резко.
Шулейман видел, как изменилось его лицо: брови сошлись к переносице, но не в выражении полудетской хмурости; лицевые мышцы прочертило напряжение; губы сложились в прямую, истончившуюся линию. И он не чувствовал, поскольку сидел не рядом, но видел, как Том дрожит.