Оскар на все предложения отца ответил отказом и был непреклонен: он хотел вернуться домой, а домом – исключительно своим домом - он считал квартиру в Ницце и пока был не намерен менять её на что-либо. Пальтиэлю ничего не осталось, кроме как принять выбор сына и снова отпустить его – и распорядиться, чтобы усилили его охрану и направили в Ниццу проверенно компетентнейших людей из его собственной личной охраны. Была бы его воля, он бы назначил на этот пост Эдвина, чтобы быть уверенным, что Оскар в надёжных руках, но Эдвин ему самому был нужен.
Оскар наконец-то поведал отцу, что почти год как занимается делами их империи и сказал, что с нового года готов полностью приступить к своим обязанностям. Потом, наедине, Пальтиэль, конечно, высказал Эдвину всё, что думает о его поведении – о том, что он делает у него за спиной. Но в тот момент, когда Оскар сказал ему это всё, Пальтиэль, не веря своим ушам, застыл с не донесённым до рта стаканом в руке, растерянный и счастливый. Он уже – много лет – думал, что этого никогда не произойдёт, что сын не возьмётся за ум. А если возьмётся – или если его получится заставить, - то ему, Пальтиэлю, придётся его до конца своей жизни, хоть прикованным к постели, хоть в деменции, учить, контролировать и трястись за то, чтобы Оскар не наворотил дел.
Но заставлять не пришлось, и контролировать и бояться, похоже, тоже не придётся. Оскар сам захотел принять полномочия и ответственность, уготованные ему с рождения; сам пришёл к этому, и у него отлично получалось то, что он уже сделал.
Потом, когда парни уехали, Пальтиэль думал: «Том – это какой-то подарок небес». Теперь, когда он провёл с сыном столько времени, сколько за прошедшие двенадцать лет не проводил, не приходилось сомневаться в том, что Эдвин был прав: причина чудесных изменений Оскара действительно в Томе. Он смотрел на них и снова и снова видел то особенное, настоящее в их взглядах и мимолётных прикосновениях. Оскар тянулся к Тому, со стороны это было очевидно настолько, что даже немного страшно делалось за него, ведь зависимость от человека ни к чему хорошему не приводит. Но тяга была обоюдной: когда Том попривык и перестал так робеть в присутствии Пальтиэля, то с его стороны она тоже начала проявляться, иной раз весьма ярко.
Первым вечером дома Том стоял на кухне около окна и задумчиво смотрел в тёмное небо, разглядывал расчерченные огнями здания и дороги, по которым без конца двигался транспорт, тоже светя фарами, побеждая подступающую ночь. Город пульсировал; сердце билось спокойно, несмотря на обвал, и в мыслях тоже царило спокойствие.
- Чего ты на кухне отсиживаешься? – поинтересовался зашедший в комнату Шулейман.
Том не обернулся к нему и ровным, серьёзным тоном сказал в ответ:
- Я знаю, откуда у меня эти шрамы, - он завёл руку за спину и коснулся между лопаток. – Я вспомнил. Это сделал Стен. Помнишь мужчину, от которого ты меня защитил в центре? Его звали Стен. Весной, когда ты улетел на отдых, Джерри встретил его и попал в плен. Ты был прав – с меня по живому срезали кожу. Ещё он резал мне между рёбрами, - Том коснулся бока, где не осталось шрамов, - и ногу порезал. Джерри провёл в подвале семнадцать дней и хитростью убил Стена.
Он выдержал паузу длиной во вдох и выдох и продолжил:
- Я всё вспомнил. Помню. Помню больницу в городе Сан-Кантен-Фаллавье и медсестру, которая первой увидела, что я пришёл в себя – она очень удивилась. Её звали…
Том сощурился, припоминая информацию почти десятилетней давности.
- Ильза. Помню полицию, детский дом, знакомство с Паскалем. Помню жизнь с ним, школу, вражду и драки с одноклассниками, первые отношения с девушкой. Шестнадцатый день рождения в следственном изоляторе помню и центр… Тебя помню глазами Джерри.
Впервые повернувшись, Том внимательно и выразительно посмотрел на Оскара.
- И давно вспомнил? – уточил тот.
Том качнул головой:
- Буквально только что. Всё это вдруг появилось в моей памяти.
Процесс слияния не первый день и даже не первый месяц проходил в активной, местами пиковой фазе. Ему дало дополнительный толчок убийство во имя защиты – самого дорогого и себя. Вспоминание всего прошло совсем не так, как присоединение памяти об убийстве Паскаля: спокойно, безболезненно, Том вовсе ничего не почувствовал. Ещё до сегодняшнего дня стены, отделяющие от его личности «хранилище Джерри», максимально истончились, став проницаемыми, растрескались. Стены пали бесшумно, и всё то, что было скрыто, выплыло из темноты и заняло своё место в памяти, заполняя пробелы и завершая процесс объединения двух личностей в одну.