То ли невинный скромник, несмотря на весь испробованный порок, то ли распутник. Даже сейчас, с отставленным голым задом, было непонятно, кто же он. Два в одном. Том всегда был и останется два в одном.
Оскар скинул на пол пиджак и тоже забрался на кровать, поцеловал Тома в плечо. Том принимал душ менее трёх часов назад, и кожа ещё хранила запах чистоты и свежести и геля для душа. Обласкал костную линию позвоночника губами и неспешно повторил путь, задевая кожу зубами. Это изощрённая ласка, от которой у Тома слабели и дрожали колени, и тело вздрагивало, извивалось в неведомом разуму ритме. Дойдя до копчика, заметного и выделяющегося из-за позы, Шулейман провёл по нему языком, поддел кончиком. И сполз коленями на пол, обхватил бёдра Тома и припал губами к его отверстию.
У Тома подогнулись пальцы на руках, впившись в простынь и матрас под ней, комкая. Такая ласка оставалась для него сверхмеры откровенной, сложной для принятия, но и наслаждение от неё он испытывал сверхмеры. Желание получать это удовольствие побеждало: Том резко прогнулся в пояснице, едва не до острого излома, повинуясь рефлексу, раскрываясь больше и толкаясь навстречу. Прикрыл глаза и опустил голову, закусывая, мусоля губы, и вскоре опустился на локти.
Вскоре Том уже выдыхал с глухими, хриплыми стонами и гнулся, гнулся и ощущал, что горит – всё горит и стало тугим и податливым от концентрации желания. Оскар довольно больно укусил его за ягодицу и взял смазку. Подтолкнул Тома дальше на кровати, освобождая себе место, и встал позади него на колени. Он вывернул кисть руки, которой растягивал Тома, и прижимался к его бёдрам своими, покачивался, отчего создавалось ощущение, что они уже начали.
Том свёл брови и обернулся через плечо:
- Ты что, в меня три пальца засунул?
Прежде Шулейман всегда ограничивался двумя.
- А ты умеешь считать задницей? – усмехнулся в ответ он.
- Ага. Голова у меня считает так себе, а попа может защитить докторскую по математике.
- Напомни записать её на научную конференцию. Такое чудо нельзя скрывать от мира.
Покончив с подготовкой, Оскар вытер пальцы о простыню и быстро избавился от одежды, отправив остальные составляющие эксклюзивного костюма туда же на пол, кулем тряпья. Том был так готов, что с единого плавного движения принял всю длину и, чувствуя толчки внутри себя, принял поцелуй. Он накрыл кулак Оскара, которым тот упирался в постель, ладонью и сжал пальцами, покачивался навстречу и целовал, почти готовый расплакаться от удовольствия. От двойственного, двойного удовольствия, в котором слились и сияли тело и душа, счастливая быть именно с этим человеком и отдаваться ему, соединяться с ним телом и смешиваться с ним слюной, запахом и синхронизирующей свой бег кровью.
Том излился на простыню со всхлипами, с пульсацией внутренних мышц, утянувшей Оскара вслед за ним в оргазм.
На торжественный вечер они опоздали, но, конечно, никто и слова укоряющего не сказал. Том старался не думать о том, из-за чего они неприлично задержались, чтобы не думать, что у них на лицах всё написано – счастливый и удовлетворённый вид – и не краснеть.
Мужчины смотрели на Шулеймана с лёгким снисхождением, так как для всех присутствующих он был всего лишь наследником. Пальтиэль не стал заявлять официально, что вот-вот сын примет его полномочия, и не собирался этого делать: для всех это должно было стать сюрпризом, так и безопаснее для Оскара, который продолжал упрямо не желать перебираться жить в более безопасное место. Ведь наследники всегда под ударом, особенно если наследник единственный. В этом вопросе Оскар был солидарен с папой и ничем не выдавал своей скорой «коронации».
Женщины же смотрели на Оскара, как на ребёнка – в особенности те, кто знали его таковым, а их было немало. Среди пенсионеров и близких к тому возрасту мужчин и женщин он действительно смотрелся мальчишкой, которого невозможно воспринимать всерьёз. Разумеется, среди гостей вечера были люди и помладше, но основная масса «гигантов» была не младше шестидесятилетнего Шулеймана-старшего.
Оскар общался, а Том следовал за ним, стоял рядом, помалкивал, если не спрашивали – и если Оскар не перехватывал слово, - и улыбался, когда нужно было улыбаться. Вёл себя, как положено достойному компаньону: был мил, держался умницей и не отсвечивал.
- Оскар, ты готовишься заместить отца? – спрашивала одна дама.