Том отмер и тихо, почти шёпотом спросил:
- Зачем ты это сделал?
- Чтобы не зазнавался и губу не раскатывал.
Это было очень приятно. Оскар просто взял и защитил его, самым банальным и действенным способом – силой, как когда-то сделал это со Стеном. Том и без этого знал, кто из них альфа, но сейчас лишний раз убедился и ни капли не чувствовал себя униженным и уязвлённым тем, что за него, тоже мужчину, заступаются таким способом.
***
С почти двухмесячным опозданием из-за непредвиденных обстоятельств в виде покушения и последующего пребывания в доме Шулейманов, подготовки к прошедшему торжественному вечеру и его посещению, но Том и Оскар всё-таки отправились в Цюрих, где в живописной и уединённой горной местности располагалась интересующая их клиника, где работал, по словам Оскара, самый лучший в мире специалист по восстановлению кожи. Доктор, носитель многословной и непроизносимой для большинства фамилии, с его позволения все называли просто «доктор Харе», по первым буквам фамилии, вновь по первому требованию согласился принять их и заняться Томом.
Накануне отправления в Швейцарию Том сфотографировался в одном белье на высоком стуле на фоне окна. Захотел запомнить и запечатлеть себя таким. Фото, несмотря на простоту, получилось очень эстетичным и, как и все его работы и просто посты, снискало внимание и похвалу подписчиков.
Доктор Харе, поджарый мужчина среднего роста с проседью в волосах и аккуратной бороде, осмотрел Тома, расспросил о происхождении шрамов, что было важной информацией для подбора метода коррекции, и составил план лечения. Согласно его плану устранение рубцов должно было проводиться в два этапа: непосредственно удаление и реабилитация, первый этап также делился на этапы, так как площадь повреждений была обширной, и шрамы находились на различных частях тела: отличающаяся по качествам кожа требовала разного подхода. Также доктор предупредил, что полностью восстановить кожные покровы на перетёртом наручниками запястье не получится, повреждения слишком глубокие. Увы, даже хирургическое вмешательство не могло дать стопроцентного результата – и доктор не мог его рекомендовать, поскольку риск нарушения подвижности конечности превышал теоретические позитивные результаты операции.
Том выбрал начать с левой руки. После процедуры, до наложения повязки, он смотрел на свою кисть и не узнавал её: тыльная сторона ладони, ранее испещрённая выпуклыми тёмными рубцами, приобрела единый цвет, а широкий шрам на запястье стал много светлее и больше не бросался в глаза. Его взгляд выражал детское счастье, удивление и страх, потому что так много лет он ненавидел свои уродливые следы пережитой боли и не надеялся, что когда-нибудь увидит себя без них. Он забыл уже, каким был без них, не узнавал собственную руку и одновременно узнавал, вспоминал, как видел её чистой до того, как его детство разрушили.
Он хотел тронуть покрасневшую от воздействия аппарата, непривычно светлую кожу, но вовремя опомнился, что этого делать нельзя и отдёрнул руку. Облизнув губы, Том повернулся к Оскару – в глазах стояли слёзы, так сильно и много он чувствовал – и произнёс:
- Смотри, - он показал руку, улыбался, дрожал зрачками.
Шулейман поднялся из кресла, в котором сидел на протяжении процедуры, подошёл и оценил вблизи результат работы самого-лучшего-специалиста.
- Начало положено, - сказал он, подняв взгляд к лицу Тома. – Счастлив?
Том покивал, снова посмотрел на свою руку, аккуратно поддерживая её второй рукой. Но долго любоваться доктор Харе ему не позволил – кожу нужно было прикрыть. Следующая процедура была назначена через три дня, на левой ноге, ещё через четыре дня повторили процедуру на руку. Работа предстояла большая.
Коррекция уже обработанных участков кожи повторялась, и через две недели, когда была проведена последняя первичная процедура удаления – на шрамы на спине, Том был похож на мумию из-за количества перевязок. Снимать их было запрещено – только менять.
От стационара Том отказался, не хотел жить в клинике. Шулейман был согласен с тем, что в его случае стационар вовсе не обязателен, и на время лечения и последующей реабилитации снял дом в десяти километрах от клиники. По его меркам дом был небольшой – всего три спальни – и по расположению оторванный от цивилизации, но для разнообразия и по делу было неплохо пожить в таком. Том немало времени проводил у окна на первом этаже, расположившись на удобном широком подоконнике, созерцал горную красоту и думал о том, как изменится его жизнь, когда он полностью очиститься от прошлого. Умом он понимал, что ничего не изменится в глобальном смысле от того, что у него больше не будет шрамов, но всё-таки это был очень важный шаг. Без шрамов он утратит необычность, которая привлекала фотографов и дизайнеров, больше не будет Изуродованным Ангелом и его ценность на этом рынке упадёт, если он захочет продолжать. Без них он будет всего лишь симпатичным парнем андрогинного типа внешности, такие нынче не в почёте. И больше не будет напоминания о прошлой боли – разной, у него ведь не только с подвала остались шрамы, - которое всегда с ним, под носом, останется только память.