- Интересно. Что дальше? – осведомился Шулейман.
- Всё. Я увидел его, закричал от шока и проснулся. Оскар, что означает такой сон?
- Я не специалист по снам.
- Ты психиатр.
- Психиатры не работают со сновидениями, это стезя психоаналитиков.
- Но ты точно понимаешь в этом что-то, - упрямо, просяще стоял Том на своём. - Оскар, что может значить такой сон? – повторил он. – Он же не значит, что я хочу этого? Это точно какое-то расстройство, если да!
Во сне всё было добровольно, и это было хуже всего, хуже кошмаров о пережитом аду, которые иногда посещали, но не ввергали в непреодолимый ужас, не портили реальную – после пробуждения – жизнь. Тома затопило чувство гадливости. Он ощущал себя вываленным в помоях и наглотавшимся их, и от неприятия того, что увидел во сне, его то мутило, то трясло.
Он снова потряс руками; скривлённые губы не распрямлялись.
- Успокойся, - сказал Оскар, внимательно наблюдая за Томом и его состоянием, которое ему не очень нравилось – не нравилось, что тот сильно нервничает и дёргается.
- Не могу успокоиться, - отозвался Том и нервно почесал плечо, оставив на коже исчезающие разводы от ногтей. – Как мне могло такое присниться? Фу! Так гадко.
- Перефразируя Фрейда, иногда сон – это всего лишь сон. На сны стоит обращать внимание только в том случае, если один и тот же повторяется. Тебе он в первый раз приснился?
- Да.
- Вот и расслабься. По крайней мере, пока он не станет навязчивым. А если станет, подыщу тебе психоаналитика для работы с образами подсознательного.
- И что я ему скажу?! – Том угрюмо уставился на парня из-под сведённых бровей. – «Я хочу своего насильника»? Фу, блять!
- А ты хочешь? Едва ли есть хоть один шанс, что у вас что-то получится.
- Конечно нет! Не хочу!
- Хочешь думать, что хочешь?
- Нет.
- Вот и не думай. Это всего лишь сон, не имеющий никакого веса, пока ты его ему не придашь.
Том вздохнул, никак не мог перестать кривиться, хотя гримаса и подрастеряла яркость. Понимал, что Оскар всё правильно говорит, но не мог откинуть свои чувства и мысли, вызванные отвратительным и дурным сновидением.
Если бы к нему во сне применяли насилие, пусть даже как-то по-новому, пусть к нему взрослому, такому, как есть сейчас, было бы, конечно, неприятно, но по-другому, это был бы всего лишь кошмар. А пришедший образ не кошмар в привычном понимании, в нём не было ни муки, ни страха, он просто отвратителен, противоестественен, причём не из-за того, что герой мерзости – не первый день труп.
- Мне гадко, - проговорил Том через паузу. У него не получалось отряхнуться от чувства гадливости.
- Считаешь себя извращенцем?
- Нет. Да… Не знаю… А что, если мне теперь такое будет часто сниться?
- Тогда и подумаем, что с этим делать.
- Я же буду бояться спать. Я уже. Как подумаю, что снова такое… Брр! – Тома передёрнулся.
- Так ты боишься, или тебе гадко?
- Гадко. И от этого страшно: я не хочу просыпаться и думать, что я грязный извращенец.
- Грязным извращенцем ты будешь, если выкопаешь тело и трахнешь его. Как раз прошло уже полгода, чуть меньше, разложение дошло до «сухой стадии»: мясо уже разложилось, органы разжижились, зубы выпали, остались кости, хрящи и сухая кожа. Представляешь, какое зрелище? Запах, правда, уже не такой, как на начальных стадиях разложения, но он всё равно есть, говорят, напоминает сырный.
Сглотнув подступившую к горлу тошноту и морщась ещё сильнее, но уже по другому поводу, Том спросил:
- Зачем ты мне это рассказываешь?
- Чтобы ты знал, - пожал плечами Шулейман. – И чтобы мыслил не их живыми образами, а тем, что они представляют собой сейчас. Но – если приснится, и подорвёшься блевать – не в мою сторону.
Том улыбнулся, даже тихо, практически беззвучно и коротко посмеялся и сказал:
- Ты отличный психолог.
- Есть такое. Отпустило тебя?