- Как же я жду окончания твоего лечения… - произнёс Оскар в губы Тома, заглядывая в глаза и не отпуская его.
- Я тоже, - честно ответил Том, потупив взгляд и перебирая мелкие складочки его примятой рубашки на плече.
Хотелось, очень хотелось полноценно побыть вместе, ощутить его в себе. Иной раз – например, сейчас – Том ощущал сосущую, ждущую пустоту внутри. Но – нельзя. Красота требует жертв.
Вернулись домой одиннадцатого февраля. Том, раздетый до трусов, стоял перед зеркалом и рассматривал себя – своё новое тело, кажущееся чужим с непривычки и своё, родное, чистое. На левом запястье на месте рубца осталась ощутимая и заметная, немного вогнутая неровность, теперь единая по цвету с окружающими её кожными покровами. Но это мелочь. Шрамов больше не было.
Сейчас, наконец-то увидев целиком себя обновлённого, вновь ставшего таким, каким был рождён, Том даже скучал по многочисленным шрамам. Их не хватало, но только потому, что забыл уже, что когда-то жил без них.
Не отводя взгляда от отражения, Том провёл пальцами по животу, там, где были рубцы – их нет. Тронул ногу – ноги теперь чистые, просто тонкие, длинные и белые, без жуткой хохломы. И на груди больше нет двойного напоминания о том, что он идиот. Отныне он не необычный, не концептуальное искусство. Он – просто он, нормальный свободный парень без печатей боли на коже, которые в любом случае накладывают определённые ограничения.
Тихо открылась дверь, Том не повернул головы и продолжил смотреть в зеркало. Шулейман подошёл к нему, встал позади и сбоку и тоже начал с интересом разглядывать его: он ещё толком не видел Тома без одежды. Ничего не говоря, Оскар поддел резинку его трусов и деловито потянул вниз. Том придержал бельё и обернулся к нему:
- Что ты делаешь?
- Хочу посмотреть. Мне тоже интересно.
- Под трусами у меня никогда не было шрамов, ничего не изменилось.
- Они всё равно мешают. Снимай.
Без большого энтузиазма, не торопясь, Том спустил трусы по ногам и переступил через них. Дернул уголками рта и раскрыл ладони опущенных вдоль тела рук: «Смотри». Оскар отступил на шаг, чтобы обзор был лучше, и заскользил по его телу неспешным, внимательным, непонятным по выражению взглядом.
Оскар только сейчас, смотря на него, понял, что не представлял себе Тома без шрамов. Когда-то он посмеялся, впервые увидев их, и сказал, что Том реально чучело, потом не обращал на них внимания, в том числе в постели не обращал. Шрамы были ярки, но они были такой же неотъемлемой частью Тома, как карий цвет глаз и привычка хмурить выгнутые брови, такие вещи примечаешь лишь вначале, а со временем они становятся частью образа, существующего в голове. А теперь образ сломался, настоящий отличался от того, что был в голове, сбросил подранную шкурку. Это вызывало ощущение нехватания, несоответствия.
- Непривычно, - произнёс Шулейман, продолжая разглядывать Тома. – Я тебя без шрамов не видел.
- Тебе не нравится? – с внутренним напряжением спросил Том.
- А это имеет значение?
Оскар подошёл и притянул Тома к себе, сомкнув руки в замок у него на пояснице, внимательно, выжидающе смотря в глаза.
- Имеет, - ответил Том, пряча взгляд, и всё равно поднимал его.
- То есть, если я скажу: «Раньше было лучше», ты пойдёшь и сделаешь себе шрамирование по всему телу?
Том дёрнул плечом, дёрнул уголком рта и ответил:
- Нет.
- Вот и не задавай глупых вопросов, - Оскар отпустил его. – Я привыкну. К предыдущей версии привыкнуть было куда сложнее, но она меня даже возбуждала.
- Тебя возбуждали шрамы?
- Что я тебе сказал про глупые вопросы?
- Это последний.
- Тогда ладно. Нет, они меня не возбуждали, я не извращенец. Но – сначала они бросались в глаза, а со временем я перестал их замечать, они стали всего лишь частью тебя. Это лишь вопрос времени: когда твой образ без шрамов заменит прежний и станет единственной нормой. Вот о чём я.
Том кивнул: всё стало понятно, даже больше, чем он спрашивал. Он вернулся к шкафу и достал из него джинсы, те самые суперские дорогущие, очень дырявые, которые купил прошлой весной, но так ни разу и не надел, поскольку с колготками под ними было неудобно и сомнительно на вид, а без колготок, светя голыми коленками, всё-таки слишком. Так и Джерри рассуждал и поступал: не выходил в повседневной жизни на улицу с голыми ногами, так как шрамы провоцировали повышенное внимание, он этого не хотел. Том думал так же, даже когда перестал бояться и стесняться своего тела: не хотел лишнего внимания, когда вышел просто на прогулку, и чтобы на него смотрели с повышенным любопытством, как на нечто диковинное, как на прокажённого или с жалостью.