Том не знал, сколько было ударов – около пяти, остервенелых. Он скорчился у кровати, сжался в клубок от невыносимой, страшной боли, защищая внутренние органы и лицо. Из глаз брызнули рефлекторные слёзы. На мгновение показалось, что он сейчас умрёт, так блондин бил.
Подняв несопротивляющегося Тома за куртку, Эванес швырнул его на кровать. Вжикнула расстегиваемая молния. Поняв, что его раздевают, Том снова начал сопротивляться, бороться. Он ударил блондина в нос, обеими ногами пнул в живот, отпихивая от себя, и бросился прочь из комнаты.
За дверью Том угодил в руки охраны. Его, брыкающегося, царапающегося, вновь оторвали от пола, стиснув в стальных, болезненных объятиях, и поволокли обратно. В спальне их встретил растрёпанный, раскрасневшийся разъярённый блондин с разбитым носом.
- Сука! Дрянь! – Эванес подскочил к ним и ударил Тома по лицу. – Будешь ещё сопротивляться?! Будешь?!
Он вцепился Тому в волосы и так запрокинул ему голову, что того и гляди сломает шею. Том не издавал ни звука и перестал брыкаться, только смотрел из-под полуопущенных век, но мимо парня.
- Передумал? – снова обратился к Тому блондин. – Добровольно ляжешь?
Том сглотнул, что в таком положении было тяжело. Можно было согласиться и отдаться добровольно, переступить через себя, но отделаться меньшей кровью и спокойно вернуться домой. Это самый простой, предпочтительный с точки зрения здравого смысла выход.
Но Том не мог. Не мог заставить себя сделать так. Он ещё верил, что сможет выпутаться без этого. Он думал, думал, думал, думал… Искал альтернативный выход.
- Я тебя спрашиваю!
Эванес прервал его размышления и ударил коленом в пах, несильно, но и этого хватило. Том тонко заскулил и зажмурился. Стиснул зубы, чтобы заставить себя заткнуться, перетерпеть.
- Надоел, - бросил блондин и обратился к охране: - На кровать его и держите.
Том отчаянно сопротивлялся, но всё равно быстро оказался избавлен от всей одежды и распластан на спине. Руки-ноги держали, ноги насилу развели. Если бы не подготовка йогой, ему бы выломали суставы и порвали связки, но и так было больно.
Каков хозяин, таковы и люди. Никто из работающих на Шулейманов никогда бы не исполнил такой приказ, а Эдвин и некоторые приближенные к Пальтиэлю и Оскару ещё бы вправили начальнику мозги за такое поведение. Но Голланджер не был порядочным человеком, сын его Эванес был ещё хуже и люди на них работали соответствующие. Тупые бессердечные псы. Что сказано, то и делают. Они держали избитого, вырывающегося, кричащего парня и помогали его изнасиловать.
В четырнадцать, в самый первый раз, насильник – голубоглазый Эрик – смог войти сразу. Потому что даже после того, как его все не по разу изнасиловали в рот, после торопливой растяжки, Том до конца не понимал, что с ним хотят сделать, и не верил, не зажимался. Сейчас же он всё понимал, и тело отчаянно сопротивлялось.
Войти не получалось, и от одного только упёртого давления на мышцы Тому было больно. Получилось только тогда, когда Эванес пальцами растянул края сфинктера и снова толкнулся: член проскользнул внутрь, как колом пробил.
Том закричал с новой силой, зажмурив глаза, закинув голову. Из глаз вновь брызнули слёзы, уже не только от страха и боли, но и от отчаяния, от собственного бессилия. Он уже не так слаб, не беспомощен в принципе, но всегда найдётся тот, кто сильнее. Его задумали изнасиловать и в любом случае изнасилуют – его уже насилуют. Чужой мужчина, крашеный ублюдок, загоняет в него свой член, а трое других – к двум в помощь пришёл ещё один – держат его.
Боль была и близко не такой, как в четырнадцать. Ведь он уже не мальчик, совсем не мальчик и опыта у него хоть отбавляй. Но боль всё равно была. Она была распирающей, раздирающей, но не в кровь и мясо.
- Какой ты узкий… - восторженно и удивлённо, сбивчиво говорил Эванес, не переставая двигаться и протискиваться ещё глубже. – Я думал, Оскар тебя растрахал, а ты… Может, у вас вообще ничего нет? Импотенция у него на фоне алкоголизма развилась? Ты только скажи… Какой ты… Не зажимайся так.