Он шлёпнул Тома по бедру и сжал ягодицу, оттягивая в сторону. Том зажмурился. Ему и так было больно, плохо, гадко, а ублюдок ещё и говорит, елейно говорит, издевается над ним, смеётся над Оскаром.
- Ты должен быть готов по первому требованию ноги раздвигать. Подстилка…
Слёзы продолжали сами собой течь, прокладывая мокрые дорожки по вискам, становясь всё более скупыми. Том уже не кричал, не вырывался, отвернул лицо и смотрел в окно, за которым на контрасте со светом ничего не было видно.
Изнасилование – это страшно. Но ещё страшнее то, что идёт за ним. Синяки сойдут, мягкие ткани срастутся, боль забудется, а след в голове – останется. А если не останется и забудется всё, то пиши пропало, снова пошла диссоциация.
Том понимал всё это, потому что через это прошёл.
Ему было обидно и горько, и плакать хотелось ещё и от этого. Сейчас не просто его насиловали. Ублюдок жестоко надругивался над его счастливой, безоблачной жизнью, к которой он так долго шёл, которую выстрадал.
- Смотри на меня!
Щёку обожгло пощёчиной. Том не повернул головы. Ещё одна пощёчина.
- Нравится тебе? Нравится? Потаскуха…
Эванес так и продолжал: трахал, хлестал ладонью по лицу и говорил. Говорил, хлестал и трахал. У Тома из носа потекла кровь.
Кончив, блондин оставил Тома в покое, его перестали держать. Том свернулся в клубочек на боку. Ему было больно, везде больно. Болели руки, ноги, живот, бока, лицо, между ног, внутри. Эту боль можно было преодолеть, но не так быстро, чтобы сразу встать, одеться и уйти. Ему нужно было хотя бы две минуты полежать и прийти в себя.
Между ягодиц было мокро – сочилась сперма, стекала, щекоча кожу. Без смазки, без растяжки, ещё и без презерватива. Это дополнительный способ унизить, пометить, замарать.
Его руку взяли, подняли, и прежде чем Том успел среагировать и поднять голову, на запястье защёлкнулись наручники. Том вскинул голову, вскинулся – он был прикован за одну руку к спинке кровати. За левую руку, на которой с прошлого раза остался бледный невыводимый след.
- Пока оставлю тебя себе, - сказал уже застегнувший штаны и вставший с кровати Эванес, звякнув ключами от наручников, и вышел из комнаты.
- Стой! – подскочив, крикнул Том ему вслед.
Но больше он не кричал, знал – бесполезно. На секунду его обуял ледяной ужас от того, что история повторялась: насилие, наручники, одиночество… Но всего на секунду. Том отогнал прочь иррациональное наваждение. Осмотрелся, посмотрел на прикованную руку, покрутил кистью. Наручники были нестандартного размера, как будто специально рассчитанные на его тонкие запястье. Из таких он не сможет выбраться. А рваться с цепи бесполезно, Том знал это по опыту – только руку себе раздерёшь.
Свободной рукой Том утёр нос, сочащийся кровью и соплями. Его не отпустили, а значит, это не конец, но это не смертельно. Его не убьют, не покалечат – могут побить, но только за дело. Он не в подвале, здесь тепло и нет крыс. Его не запрут здесь и не забудут без воды и пищи, сходить с ума и медленно умирать.
Он это переживёт. Вытерпит, вернётся домой и будет жить дальше. Том шмыгнул носом, ещё раз утёр его и осторожно, по возможности удобно лёг. Времени была половина четвёртого, он быстро уснул, чтобы проснуться утром от того, что ему холодной водой отмывают лицо. Приводят в порядок по приказу.
Глава 29
Глава 29
Несмотря на то, что Тома разбудили довольно рано, Эванес пришёл к нему только после обеда. О том, что сейчас примерно обеденный час, Том догадывался только по положению солнца за окном: часы с него сняли вместе с одеждой, а в комнате часов не было.
Эванес неторопливо взял кресло от стены и приставил его к кровати, сел лицом к Тому. Том сидел на измятом покрывале голый, прикрываясь лишь одним коленом – сел, когда зашёл крашеный ублюдок. На бледной коже разлились обширные кровоподтёки и синяки.
- Что-то я не увидел у тебя в прошлый раз энтузиазма, - проговорил блондин. – Не понравилось?
Том молчал, не ответил, хотя ему было, что сказать. Хмуро смотрел на ублюдка.