- Придётся повторить, чтобы тебе тоже понравилось, - снова заговорил Эванес. – Мне хочется видеть твою реакцию, без этого неинтересно.
Издевается ублюдок. Том снова не ответил на его слова, но сказал:
- Тебе это с рук не сойдёт.
- И кто же меня накажет? – от души усмехнулся блондин. – Оскар?
- Да.
- Мы в разных весовых категориях, - покачал головой Эванес, уверенный в собственной безнаказанности.
Если бы они были на равных, он бы не рискнул делать то, что делал. Но он, как и все, был уверен, что Оскар остался прежним, в прежней роли.
Том не стал рассказывать правду. Пусть даже это может спасти его, он не раскроет тайну Оскара и его отца.
- Наказать меня Оскар мог бы разве что через папу, - продолжал блондин, наслаждаясь своим положением высшего, которому можно всё. – Но Пальтиэль не станет этого делать, он в принципе не любит вступать в конфликты и точно не впряжётся за очередную Оскаровскую подстилку. Ты не первый, ты не последний, он тебе легко замену найдёт, не тешь себя надеждами.
Том сглотнул, заталкивая глубже слова, которые хотелось сказать – бросить ублюдку в лицо – и спокойно произнёс:
- Оскар меня любит…
- Любит? – с усмешкой перебил его Эванес. – Не смеши меня. Он не способен любить никого, кроме себя. Уж поверь мне, я знаю его намного дольше. Он любит тебя как дырку и забавную домашнюю зверушку, не более того. И он тебя выбросит в скором времени, потому что…
Он выдержал паузу, смакую яд и желчь, подбирая формулировку.
- Потому что Оскар никогда не будет пользоваться… секонд-хэндом.
«Пользуется», - подумал Том, опустив глаза.
Он ведь достался Оскару после других, после грязи. Но слова Эванеса всё равно задели. Не потому, что он назвал его, Тома, дыркой, которую выбросят из-за того, что им ещё кто-то попользовался. А потому, что он сказал «забавная домашняя зверушка». Так ведь Оскар говорит, именно так. Может быть, в этом есть смысл?..
Том на секунду закрыл глаза. Это только их с Оскаром символичность, она не то означает. А смысла нет.
Видя, что Том дрогнул, усомнился, блондин продолжил говорить, ломать внутренний каркас, который позволял Тому держаться, быть избитым и униженным, но не сломленным.
- Думаешь, ты навсегда при нём? – спросил он, но не ждал ответа. – Даже не надолго. Когда мы познакомились – сколько тебе там лет было, восемнадцать, девятнадцать? – ты был прелестью, сейчас тоже хорош. Но ещё через пару лет ты окончательно утратишь свежесть, и ценность твоя упадёт. А после тридцати твои большие детские глаза, тоненькая фигура и образ вечного юноши будут выглядеть уже не мило и привлекательно, а нелепо и отвратительно.
- Я не шлюха, чтобы продавать себя подороже и гнаться за спросом, - ответил Том. – Если бы был таким, согласился бы отсосать тебе шесть лет назад.
- Зря ты так, - заметил Эванес. – Но у тебя есть шанс передумать. Понравишься мне – возьму тебя себе, когда Оскар даст тебе пинка. Я тебя не обижу.
Он пересел на кровать и провёл пальцами по лицу Тома, обводя нижнюю челюсть, потом положил ладонь ему на колено.
- Опусти ногу.
Тому хотелось сказать в ответ: «Руку убери», но он не сказал. Но и не послушался. Подождав немного, смотря в лицо, Эванес приблизился к нему и, как будто бы даже нежно придерживая за подбородок, поцеловал. Том повёл головой, уходя от его губ, отвернув лицо, скосил к нему глаза, хмуро глядя из-под опущенных ресниц.
- Не нравлюсь? – спросил блондин и обвёл пальцами сомкнутые губы Тома. – Ну же, попробуй. Дай мне шанс.
Он вновь попробовал поцеловать Тома. Том вновь дёрнул головой, тяжело, предостерегающе посмотрел на ублюдка. Он мог бы что-нибудь сделать, многое мог бы, чтобы ублюдок отвалил и пожалел. Не в этих обстоятельствах и не с этим человеком. Но Том всё равно не мог заставить себя не показывать, что презирает его, что не сломлен, что единственное, как он готов обменяться с ним слюной – плюнуть в лицо.
Эванес повалил его на спину, принялся покрывать поцелуями шею. Тома тянуло от этого блевать – или от голода и жажды, приправленных стрессом, как знать.
Странно: между психопатом-маньяком и сыном миллиардера, ныне занимающим папино кресло, бесконечная разница. Но как Стен делал, так и Эванес поступает: причиняет боль, ломает, а потом хочет отклика и взаимности.