Когда Оскар так делал – вылизывал ему шею – Том не мог оставаться равнодушным. В любом настрое, даже с твёрдым «нет» в голове и на губах у него загорались глаза и кровь. При мысли об Оскаре сдавило под ложечкой и горло слезами. Том так хотел увидеть его вновь и одновременно не хотел. Потому что он уже не тот. Его поимел чужой мужчина – бывший лучший друг Оскара. Избил и отымел так, как ему хотелось, кончил в него.
Отвлечённый своими мыслями, Том взбрыкнул, когда блондин начал разводить ему ноги. Даже не ударил, а просто дёрнулся, выразил несогласие. Эванес размашисто ударил его ладонью по лицу. Несильно и почти не больно, но унизительно и показательно – показывая его место и беспомощность.
- Продолжим по старинке, - сказал Эванес и рывком перевернул Тома на живот.
Тому вывернуло скованную руку, на него налегло тело, прижало – прижалось бёдрами с понятной твёрдой выпуклостью. До этого Тому не было больно сзади, уже не болело, но сейчас он почувствовал боль внутри. Это было предвосхищение знакомой боли, которая в любом случае придёт.
- Отпусти меня, - ещё раз попытался Том, повернув голову. – Если ты меня сейчас отпустишь, обещаю, я ничего не скажу Оскару. Я что-нибудь придумаю и не скажу, что это был ты.
Эванес усмехнулся:
- Шлюха пытается договориться? Предложи мне что-нибудь более интересное, и я, может быть, подумаю.
Том молчал. Ему было нечего больше предложить – только информацию об Оскаре, но её он не предложит. Не только потому, что такой честный и преданный – по той причине, что Эванес обманет.
Эванес подождал пару секунд, фыркнул и сказал:
- Вот и выполняй своё единственное предназначение.
Он придавил Тома за затылок, вжимая лицом в подушку, и растолкал его ноги в стороны, пошире. Том не сопротивлялся – потому что бесполезно. Его вела не наученная беспомощность, которая в прошлом заставляла цепенеть в ужасе всякий раз, если к нему применяли хоть какое-то насилие. Это было разумное заключение и разумное поведение.
Когда-то, когда рассказывал ему, что он в жизни не так сделал и делает, Джерри сказал: «Тогда (в подвале) ты тоже повёл себя неправильно. Если бы ты не сопротивлялся, им бы не было так интересно, они бы не оставили тебя». Если бы повёл себя иначе, вышел бы после той ночи – Том знал, что единичное изнасилование смог бы пережить – и вся его жизнь повернулась иначе. Не лучше, потому что та жизнь с Феликсом вела в никуда, и диссоциация уже существовала, рано или поздно что-то спровоцировало бы раскол, но ад не стал бы адом.
Сейчас Том и сам это понимал. Сопротивлением он ничего не добьётся: его изобьют, скрутят, и Эванес всё равно возьмёт своё. Потому что это его территория и за дверью верные псы, готовые прибежать на помощь по первому кличу; потому что он прикован, и с отбитыми боками сложно полноценно бороться. Он не может ничего изменить, но может не делать хуже и поберечь себя.
Сопротивление и страх заводят. Насильнику нужна – жертва. А он, Том, не жертва, он – принуждённый. Ублюдок назвал его просто дыркой – он получит просто дырку, безразличное тело. В этом равнодушии было его сопротивление.
Вытерпит, выдержит. Не в первый раз уже. Не доставит он больше ублюдку удовольствия своими слезами и криками.
Снова было больно. В этот раз Эванес для своего комфорта добавил снаружи слюны, но для Тома толку от неё было мало. Чужая, по сухому движущаяся внутри плоть тёрла до жжения, противно распирала сжимающиеся, жёсткие мышцы и стенки, напирала. Особенно сложно было в момент проникновения, который блондин не постарался сделать бережным. Но Том остался верен себе и не издал ни звука – и не издаст. Стискивал зубы и терпел.
А Оскаром даже так, всухую и без подготовки, ему было не больно и приятно. Потому что он хотел – его, с ним. С ним даже боль была приятной, вспоминая тот животный раз на диване.
От мыслей об Оскаре делалось хуже, горько…
Что Оскар думает о том, где он? Снова загулял? Сбежал? Как посмотрит, когда он вернётся?..
Блондин втолкнулся особенно глубоко, под плохим углом. Мышцы натянулись от нового витка жгущей, саднящей, как десятки мелких трещинок, боли, и Том сжал в кулаке угол подушки. Он не закричит, не закричит и не заскулит.