- Не зажимайся ты так, - с издевательским задором сказал ему в затылок, почти над ухом, Эванес. – Сам должен понимать, что тебе же от этого хуже. Но мне нравится…
Он налёг на Тома полностью, обхватил, душно придавливая при каждом движении вперёд и выворачивая при обратном движении.
- Ты такой тугой, будто я первый… А на самом деле – шалава шалавой. Ты вообще дома встаёшь с члена?
Том молчал, не слушал, сбегал в свои мысли от реальности, в которой телу было больно и в душу раз за разом харкали. Он не верил ни единому слову Эванеса, не пропускал их в себя, но они всё равно налипали на кожу грязной плёнкой и отпечатывались в подкорке мозга.
«Это всё не со мной…».
Спасительная и страшная мысль, с которой начинается обособление травмы и раскол. Защитный механизм психики.
Том распахнул глаза. Ублюдок не причиняет ему такой невыносимой боли и не заслуживает того, чтобы после него лечиться и снова собирать себя из осколков. Это всё – с ним, на самом деле. Том начал цепляться за боль, за тяжесть тела на себе и знание – кто это с ним делает, чтобы реальность не ускользнула.
Потом мышцы сдались, разошлись, и стало легче. Неприятно, но вполне терпимо.
- Чего ты такой деревянный? – снова заговорил Эванес, которому не нравилось полное отсутствие реакции со стороны «подстилки». – Мало?
Он привстал, не выходя, и вдобавок к члену просунул в Тома палец. Потом ещё один.
- Так лучше? Или ещё?
Три пальца. Это было очень больно, пальцы неровно и жёстко растягивали и без того растянутое и заполненное, воспалённое грубым проникновением мышечное кольцо. Том скалил зубы, стиснутые до пронизывающей звонкой боли в лицевых костях, пользуясь тем, что лица его не видно, жмурил глаза, но не издавал ни звука, лишь болезненный, ненавидящий хрип вырвался из горла, когда ублюдок пропихивал в него, что было непросто, третий палец.
Но когда Эванес начал протискивать четвёртый палец, Том не выдержал, вскинулся сорвавшейся напряжённой пружиной, извернулся и ударил его локтем в бок. Блондин выругался, на пару мгновений отстранился, но затем больно, так сильно, что того и гляди треснет основание черепа, вдавил Тома лицом в подушку. Том не мог дышать и теперь начал бороться – за кислород, за жизнь, изо всех сил дёргался, а ублюдок продолжал намеренно грубо насиловать его.
Вдруг блондин отпустил, позволил вскочить и наотмашь ударил по лицу тыльной стороной ладони, снова свалив Тома на постель. Перевернул его на спину, вновь грубо разводя ему ноги, ставя новые синяки. Ворвался в тело и сдавил Тому горло, предусмотрительно прижал его единственную свободную руку.
Ублюдок был сильнее. Том не мог освободить руку и ударить, не мог сделать вдох. Из горла, охваченного огнём сминающей боли, вырывались задушенные хрипы. Эванес отпустил, и Том закашлялся, схватившись освобождённой рукой за горло, видя всё размытым и колышущимся от выступивших на глаза рефлекторных слёз. Он ударил – почти вслепую, бездумно, на инстинкте, попав всего лишь в плечо.
Эванес вновь вцепился Тому в шею, пережал и не отпускал. Двадцать секунд, тридцать, пятьдесят… У Тома зазвенело в ушах и перед глазами начали лихорадочно вспыхивать картинки воспоминаний.
Однажды Оскар проделал с ним такое в постели, не спросив разрешения и не предупредив. Сначала Том испугался, а потом… Потом чуть не умер, но не от удушья. Но Оскар придушил аккуратно, сдавливал шею под самой челюстью, не причиняя боли. А Эванес держал за середину, пережимая гортань так, что, казалось, хрящи вот-вот проломятся острыми осколками внутрь.
Ускользающим, отслаивающимся сознанием Том почувствовал, как пальцы на руках криво подгибаются, сведённые судорогой. Глаза закатились. Эванес отпустил, не довёл до полного обморока. Получив доступ воздуха, Том закашлялся так, что по лицу потекла слюна, и никак не мог отдышаться.
Эванес душил его ещё дважды – до ломкой и ломающей, набухающей боли в горле и пульсирующей пелены перед глазами. Кончив, он вынул из Тома член и вытер об его бедро. Том рывком сел, не чувствуя боли сзади, снова схватился за горло. Кашлял и хватал ртом воздух, дышал и кашлял. На губах пузырилась вязкая от жажды слюна.
Блондин выкурил сигарету и ушёл. А Том остался сидеть на кровати, прикованный к спинке. Руку саднило. Отдышавшись и придя в себя, Том осмотрел левое запястье – всё-таки ободрал. Несильно, но на коже были натёртые покраснения и тонкие царапинки, выше старого шрама.