Больше ему было нечего делать. Вокруг была неизменная светлая спальня. Ничего не менялось, кроме движения солнца за окном. Не было никаких стимулов, кроме боли, которую, если не двигаться, можно было почти не чувствовать.
Свет в спальне зажгли с началом сумерек, не дожидаясь темноты. Охранник просто зашёл, щёлкнул выключателем и, не взглянув на Тома, вышел обратно за дверь.
Эванес пришёл к нему после ужина. Вид у него был сытый, довольный и расслабленный. У него всё складывалось более чем удачно. И вишенкой на торте служила месть Оскару, бывшему лучшему другу, который всегда был его круче; который дал ему отставку из-за этого жалкого недоразумения; который посмел унизить его на глазах у всех. Каждый раз, когда брал Тома, он брал над Шулейманом верх. И сам Том тоже был безусловно приятным бонусом: Эванес не хотел его так, как говорил, но всегда был не прочь попробовать. А мысль, что имеет личную вещь Оскара, к которой тот небезразличен, выводила удовольствие от секса на новый уровень, он испытывал невероятные ощущения.
Пошла белая полоса. Ослепительно белая, как дорожка чистого первосортного кокаина, потому что вся его жизнь была белой полосой.
Том равнодушно и отстранённо, с закрытыми глазами вытерпел, пока ублюдок его насиловал. Он ничего не чувствовал – кроме нежеланного движения внутри, тяжести и жара тела на себе, чужого запаха – запаха другого мужчины. Боли не было, потому что тело сдалось, мышцы не противились. Так телу было проще. А душа… Душа изолировалась.
На ночь свет в спальне не гасили. Тому это не мешало.
Утром Том проснулся от того, что в него грубо и больно пихают член, пихают и сразу трахают. Он лежал на боку и не видел насильника, спросонья не понял, испугался, забился. Сердце бешено пульсировало в груди. На горле захватом сжалась рука, не душа, но придушивая и причиняя боль, переключая с одной паники на другой страх.
Том перестал вырываться и хватал ртом воздух, вцепившись тонкими, холодными пальцами в загорелую руку ублюдка.
- Проснулся? Как тебе такое доброе утро? – спросил Эванес, втолкнувшись особенно глубоко и больно.
Том зажмурился, и на ресницах сверкнули невольные слёзы. Это была их с Оскаром особая поза, которую он не смог осквернить с Марселем, не захотел, потому что она слишком личная, интимная, она – не просто для секса. А ублюдок смог. Загнал в тело и насиловал, оскверняя то светлое, что Тому было так дорого.
- Классно в тебе всё-таки… Жаль, дырка у тебя всего одна, - говорил Эванес. – Хотя почему одна?
Он вышел из Тома, перевернул его и потянул за подбородок вверх, запрокидывая ему лицо.
- Открывай рот, - сказал блондин, придвигаясь к лицу Тома. – Поработай им.
Том смотрел на него снизу и держал губы и зубы сомкнутыми.
- Давай. Ты же должен любить это дело и этот вкус.
Эванес взял свой член, второй рукой держа Тома за затылок, и провёл влажной головкой по его губам. Том дёрнул головой и стиснул зубы, когда ублюдок попытался открыть ему рот. Блондин отвесил ему пощёчину, но она не возымела эффекта, снова провёл членом по лицу. Том равнодушно и брезгливо отворачивал лицо.
- Давай, открывай. Не в первый раз же.
«Не в первый. Но твоего члена в моём рту не будет», - подумал полный решимости Том и стиснул зубы сильнее, когда блондин вновь попытался раскрыть ему рот.
Эванес зажал ему нос. Том не поддался, разомкнул губы, а челюсти продолжал сжимать и втягивал воздух через зубы. Воздуха не хватало, но на нём можно было держаться. Ублюдок насиловал его, Том никак не мог ему помешать, но свой рот он ему не отдаст, не позволит запятнать ещё и его. Чтобы вставить ему в рот, ублюдку придётся выбить ему зубы или сломать челюсть, но он этого не сделает, он бессилен.
Эванес очень сильно и больно давил Тому на щёки, но тщетно. Челюстные мышцы – одни из самых сильных мышц в теле, а пальцы – всего лишь пальцы. От понимания того, что Эванес не может заставить его открыть рот, Том ощутил торжество над своим истязателем, открывающее второе дыхание и отразившееся в глазах.