- Так значит? – сказал Эванес. – Не очень-то и хотелось. Наверняка сосёшь ты так себе.
- Ты этого никогда не узнаешь, - Том нашёл в себе силы ухмыльнуться, прямо смотря ему в глаза.
Эти ухмылка и взгляд выглядели больными, так они не подходили жертве. Но они показывали, что этот избитый, опущенный парень сильнее своего насильника, сильнее всех этих беспринципных ублюдков вместе взятых.
Но торжество Тома длилось не долго. Эванес снова завалил его на живот, распластав на постели, и продолжил насилие. Он вышел перед оргазмом, перевернул Тома и кончил ему на лицо. Том закрыл глаза и непроизвольно приоткрыл рот в неком немом звуке.
Отвратительно, унизительно.
- Хорош, - произнёс блондин, тяня губы в издевательской и довольной усмешке. – Тебе идёт. Замри.
Том услышал, как характерно щёлкнула камера в телефоне. Он поднял руку и обтёр веки, открыл глаза. За ублюдком закрылась дверь.
Ещё минуту посидев неподвижно, Том вытер кулаком левую скулу и огляделся, беспомощно опустил испачканную руку на бедро. Ублюдок всё-таки смог унизить его ещё больше.
Том пальцами ног дотянулся до сбитого в изножье покрывала, подгрёб его к себе, вытер лицо и отпихнул обратно. Упал на бок, лицом в подушку, и, подгибая ноги, тонко, тихо заскулил сквозь зубы от боли в боку, про который забыл.
Почему-то от чужой спермы в себе и на себе Тому было особенно паршиво. Она была как ядовитая грязь, въедающаяся в кожу, метящая, вытесняющая запах того, с кем он был и хотел быть, и его собственный запах. А Эванес старался испачкать его и внутри, и снаружи, не оставить ни единой чистой части тела.
В другой раз Эванес всё-таки смог развести Тома на эмоции. Ублюдок – засунул в него руку. Кулак и запястье на десять сантиметров. Том не кричал, но только потому, что не мог кричать: ему словно кислород перекрыло и голос отказал. Блондин воспользовался смазкой – поскольку иначе бы не получилось – и долго усердствовал, сам вспотел, но исполнил задуманное.
У Тома глаза лезли на лоб. Он хватал ртом воздух и цеплялся немеющими пальцами за всё, что попадало под руку. От чувства чрезмерного в пятой степени, невыносимого растяжения и давления кружилась голова. Сводил с ума, покрывая холодным липким потом, иррациональный ужас, что ублюдок схватит за что-нибудь там, в мягком, беззащитном нутре, и вытащит наружу.
За что там хватать, если его рука и так внутри внутренностей? Том успокаивал себя этим, когда первый шок прошёл, и вернулась способность думать. Но когда, намучив, ублюдок вытащил из него руку, Тому казалось, что вслед за ней что-нибудь выпадет, мягкое, насыщенное кровью и неприспособленное для существования снаружи.
Мокрый и липкий, дрожащий от перенапряжения, Том аккуратно прилёг, развернул таз и провёл пальцами между ягодиц. Чрезмерно растянутые мышцы не смыкались, зияли, что вызывало новую волну страха и отвращения. Это нормально, нормально – напоминал себе Том, чтобы не впасть в панику и не разреветься от того, что у него в теле развороченная дыра.
Удивительно, но крови не было. Его тело и это выдержало.
Том не смог заснуть, как ни хотел. Его колотило, было холодно, и он не мог перестать чувствовать растяжение и порождённую им неестественную пустоту внутри себя.
Эванес вернулся через два часа, пришёл за нормальным сексом. Том забыл и о гордости, и обо всех данных себе обещаниях. Он испугался того, что сейчас ублюдок снова изнасилует его, засунет член в развороченное, измученное нутро. После кулака член – ничто. Но Том всё равно боялся до дрожащих поджилок и холода по спине, нового холодного пота. Потом он ненавидел себя за это, но в тот момент он смотрел на блондина умоляюще, жался к спинке кровати и смотрел.
Том пытался спастись, убежать. Но куда он убежит, прикованный к кровати? До того состояния, в котором возможно отгрызть себе руку, он не дошёл, да и не успел бы отгрызть. А ногами защищаться и отбиваться бесполезно, надолго это не поможет.
Понимание того, что ублюдок всё равно его изнасилует, сидело глубоко внутри. Это обречённость, от которой никуда не деться. От неё дрожала диафрагма и замирало дыхание.
Ублюдок не пожалел, но и не злобствовал. Просто секс без взаимного согласия.
Гадко, гадко, гадко…
Тома мутило, мучила тошнота, которая не приводит к рвоте и не проходит, перекатывается во внутренностях. Когда Эванес оставил его одного, Том медленно, осторожно свернулся калачиком на боку. Ему было плохо. Физически, морально – не понять. Просто плохо, как с той тошнотой – не смертельно, но покоя нет.