И есть хотелось, очень хотелось есть… Но пищу ему никто не предлагал, а в ответ на единственную просьбу-требование покормить, Эванес сказал: «Ты же бывшая модель, должен быть привычен голодать».
Том почти всё время спал. Во сне не ощущалась боль - если не повернуться, и она не будила - и быстрее пролетало время.
Глава 30
Глава 30
И в небе от дыма я словно не вижу Луны,
И это так жестоко
Лишать меня снова любимой моей красоты,
Будто лишать свободы.
Потеряю всё, как раньше,
Уходи подальше.
Не попадай под волну,
Скоро я всё тут взорву.
Katerina, Intro©
Эванес отпустил Тома на третий день. Тому позволили принять душ, привести себя в порядок, вернули одежду и сумку, которая куда-то исчезла при выходе из машины. Он наконец-то посмотрел в зеркало. На лице не было ни одного синяка, кроме естественных теней под впавшими глазами. А на шее синяки были, неяркие, но чёткие отпечатки впивавшихся в горло пальцев. Все остальные синяки и кровоподтёки Том и так видел.
Выглядел он не лучшим образом: бледнее обычного, измождённый, с заострившимися тут и там костями. Том знал про себя эту особенность: он не толстел, сколько ни ел, но, лишившись обычного высококалорийного рациона, сразу начинал тощать. Особенно быстро потеря веса шла в первое время, пока организм не перестроится на голодный, экономный режим. Так, за прошедшие дни голода и стресса он потерял более трёх килограмм; благодаря исходной худобе даже такая небольшая вроде бы потеря была заметной.
Охранник сопроводил Тома до двери и без рук усадил в машину, а сам занял водительское кресло. Эванес позаботился о том, чтобы личную вещь Оскара доставили ему в целости и сохранности. Тому было всё равно, как добираться до дома. Так проще, поскольку он не представлял, где находится, не имел при себе телефона и был не в том состоянии и настроении, чтобы делать из дороги домой приключение, так что не до гордости. Какая гордость, если тебя насиловали двое суток, ещё одну ночь и утро, а сейчас всё позади? В данном случае гордость равняется глупости.
За это время Эванес изнасиловал его больше десятка раз. Под конец второго дня Том в самом деле начал ощущать себя всего лишь дыркой в плоти, так много и с такими словами его использовали соответствующим образом. Он чувствовал себя опомоенным, использованным, чем-то низшим, чем человек. Но это пройдёт, Том знал, уже проходит.
Сидеть было некомфортно, ведь садистский эксперимент с рукой состоялся вчера вечером, тело ещё не успело прийти в норму.
Казалось, что на коже по-прежнему сперма, вязкая, стягивающая по мере засыхания, и внутри она же, тёплая, чужая. Бред. Но на то он и бред, что так просто его не вытравить из себя. Нужно будет помыться дома ещё раз для своего спокойствия, чтобы наверняка смыть с себя чужие следы, прикосновения, запахи и запах чужого геля для душа.
Том не жалел себя, не мог. Потому что он уже не невинный ребёнок, каким был в четырнадцать, и в принципе не невинный. Он участвовал в Вечерах Гарри и имел с ним связь; он спал с Оскаром – и до любви, и особенно разнуздано с её приходом. Он изменял Оскару, говоря о любви, так что уже запачкался. В один день занимался сексом с ним и с Марселем.
Он точно не невинное создание, которому уместно лить слёзы и сокрушаться из-за того, что произошло. Одним больше, одним меньше – какая разница? Главное, что жив и не покалечен, а остальное ерунда. Переживёт.
Том смотрел на подаренные часы, красивые, сделанные специально для него, и хотел снять их и спрятать с глаз долой. Отныне они символ слома и грязи: он успел поносить их совсем недолго, не успел привыкнуть к ним до. Но не снимал.
Вспоминал момент преподнесения подарка, улыбку Оскара, его слова. Он не оправдал его… Неизвестно что. Всё не оправдал.
Том не винил никого и считал, что только сам виноват. Сколько раз Оскар ему говорил не шляться где попало, тем более по ночам? А он, гордый-независимый-бесстрашный, что? Мог же вызвать у Марселя такси и поехать домой как нормальный человек. Мог позвонить Оскару и попросить забрать его. Мог хотя бы позвонить Оскару и предупредить, что скоро будет дома, чтобы Оскар понял, что что-то не так, когда он не вернулся ни через час, ни через два. Мог, всё мог. Но нет, ему прогуляться захотелось - по не самому лучшему району, где ночами на улицах нет людей. Гениальное решение. Но какой смысл сейчас посыпать голову пеплом и думать «если бы да кабы»? Это его ошибка. Её уже не исправить.