Поднявшись, Оскар окинул Тома взглядом с ног до головы. Помимо прочего - синяки на лодыжках, запястьях и бёдрах. Не нужно было спрашивать, что произошло: Оскар и так всё понял по характерному «узору».
Он никогда не видел вживую жертву изнасилования непосредственно после него. Но ещё на втором курсе университета Шулейману что-то стукнуло в голову, и он записался на курс по криминальной медицине и даже посетил почти все лекции. Там студентам демонстрировали фотографии, на которых была запечатлена такая же характерная россыпь синяков и кровоподтёков, с точностью в девяносто девять процентов говорящая о том, что жертва подвергалась сексуальному насилию.
На бледной, меловой коже синяки и кровоподтёки выделялись ярко и гротескно страшно и болезненно. Довершали картину следы удушения.
Том стоял перед ним избитый, униженный, исхудавший, поломанный. Оскар смотрел на него, и ему самому было почти физически больно от вида побоев на его теле.
Чего он только не передумал за прошедшие дни. Но он не думал, что Том мог подвергнуться изнасилованию. К этому он не был готов.
Оскар твёрдо задал всего один вопрос:
- Кто?
Том молчал и не поднимал головы. Не хотел рассказывать и не расскажет. Ему это ничем не поможет, ничего не изменит. А Оскару будет неприятно от того, что это сделал не какой-то левый мужчина (или мужчины), а его лучший друг, пускай и бывший.
- Кто? – повторил Шулейман.
- Неважно, - сказал Том, качнув головой.
Перемявшись на месте, прикусив губу, он поднял голову и спросил:
- Я могу одеться?
- Одевайся. Но скажи. Кто это сделал?
Том проигнорировал вопрос, медленно, осторожно, чтобы не потревожить снова бок, наклонился подтянуть штаны. Шулейман шагнул к нему, натянул джинсы на место и застегнул. Том не дрогнул – это радовало, но смотрел вниз – это не очень хорошо.
В кармане звякнул мобильник, уведомляя о новом сообщении. Шулейман достал его и удивлённо дёрнул бровью – пришло сообщение от Эванеса. Интуиция не успела сработать и подсказать, что неспроста бывший друг объявился, и мысли такой не было.
«Оскар, я твою девочку брал на время, ты ведь не против? – гласил текст сообщения. – Он действительно хорош, хоть и деревянный. Не обессудь, если я его немного попортил».
К сообщению прилагалось видео. Загрузившись, оно начало воспроизводиться автоматически. Видно было плохо, поскольку камера дёргалась, и Том тоже дёргался. Но Оскар всё равно видел, как Том отчаянно сопротивляется, слёзы на его лице; слышал его крики; видел, как его держат и как насилует его бывший дружок.
Том не заглядывал в экран, но узнал собственные крики и вновь опустил голову. Ему стало в десяток раз хуже и гаже. Горло перехватило до боли при каждом вдохе, но не от страха, не от жалости к себе – от этого травящего чувства гадливости и разъедающей досады, которая ничего не способна изменить. Оскар не просто знает – он сейчас видит, как его насильно брал другой мужчина, марал и издевался.
Шулейман не стал досматривать до конца, убрал телефон в карман и посмотрел на Тома:
- Собирайся, поедем в клинику, тебе нужно показаться врачам. Надеюсь, мне не придётся тебя долго уламывать или везти туда силой? – он строго заглянул Тому в глаза.
Том отрицательно качнул головой – «не придётся» - и пошёл за курткой. В машине Оскар молчал и смотрел на дорогу: сжимал руль одной правой рукой, губы у него были сжаты в плотную суровую линию. Том видел его боковым зрением, изредка украдкой бросал взгляды и чувствовал себя виноватым. Снова чувствовал себя испорченным, недостойным – не в принципе и не для всех, а для него одного.
В клинике выяснилось, что у Тома трещины в двух левых рёбрах – вот почему так болит бок. Шулейман всюду сопровождал Тома и бдительно следил за его состоянием и реакциями и был готов требовать, чтобы им предоставили докторов-женщин – и пусть попробуют отказать, разнесёт тут всё к чертям, заикаться всем штатом будут. Но Том спокойно и отстранённо реагировал на манипуляции с ним эскулапов-мужчин. Он понимал, что они всё делают для его блага, и не испытывал никаких эмоций.
Сознавшись, что Эванес не предохранялся, Том был отправлен к венерологу на сдачу первичных анализов. Шулейман решил перестраховаться: на его памяти бывший друг пять раз лечился от разной особенно неприятной заразы, с него сталось бы, зная о болезни, намеренно заразить Тома.