Том честно и безропотно проходил всех врачей, но перед дверью в кабинет проктолога остановился и повернулся к Шулейману:
- Оскар, не надо этого обследования. Я знаю, как ощущаются разрывы и внутренние повреждения, сейчас у меня ничего такого нет, - он говорил спокойно и серьёзно, осознано. - Пожалуйста, не заставляй меня проходить ещё и через это.
Он помолчал и добавил, повторил:
- Оскар, пожалуйста. Я знаю, поверь мне.
Шулейман поколебался, подумал и согласился:
- Ладно. Но, раз так, дома я сам тебя осмотрю.
- Разве ты в этом что-то понимаешь? – устало спросил Том.
- Если есть повреждения, я это увижу и отвезу тебя к специалисту, если нет – то нет. У тебя привычка скрывать важные вещи – и в данном случае я понимаю причину такого поведения, так что верить на слово я тебе не могу.
Том открыл рот, чтобы возразить, сказать, что говорит правду. Но Оскар не дал ему сказать:
- Договорились?
У Тома не было сил спорить – и это всё равно бесполезно, он согласно кивнул.
Требовалось немного подождать результата от очередного медика. Можно было сесть, но это было не лучшей идеей, стулья здесь жёстче, чем автомобильные кресла. Том стоял около стены и чувствовал себя бесконечно уставшим. Хотелось опереться на Оскара, но он сидел – и Том не был уверен, что Оскару это не будет неприятно.
Шулейман поймал его взгляд, угадал мысли и, поднявшись на ноги, раскрыл руки:
- Иди сюда, - позвал, махнув на себя ладонями.
Том подошёл и несмело прильнул к нему, спрятав лицо на плече. Оскар обнял его, оплетя обеими руками, и тихо усмехнулся в макушку:
- В истерику не впадёшь?
Не поднимая головы, Том покачал ею. Так тепло стало в его объятиях – и не страшно упасть от слабости, потому что Оскар удержит. Шулейман начал тихонько, не совсем осознанно раскачиваться из стороны в сторону с Томом в руках, укачивал его, гладил по волосам и торчащим лопаткам. Он не боялся близости и прикосновений, по крайней мере таких – это очень, очень хорошо.
Дома Том прямиком пошёл в спальню, он мечтал об одном – лечь и не двигаться.
- Снимай трусы и нагнись, - напомнил зашедший за ним Шулейман.
Тому было тяжело стоять на карачках, несмотря на вколотое обезболивающее. Он встал коленями на пол, спустил джинсы с трусами и лёг животом на кровать. Это было не очень приятно и унизительно, пусть Оскар и видел его и в куда более откровенных позах и ракурсах множество раз. В таком виде и после таких обстоятельств он его не видел.
- Я не буду трогать, - уточнил Шулейман, чтобы Том не боялся боли или ещё чего.
Он подошёл к Тому и опустился на одно колено. Ни крови, ни видимых разрывов действительно не было, но выглядел тыл у Тома, конечно, не лучшим образом.
- Что он в тебя засовывал? – спросил Оскар. – Кроме члена.
Членом так не разворотишь и не растянешь – это размер должен быть как у коня. А Эванеса природа хоть и тоже не обделила, но не до колена.
- Руку, - ответил Том. Чего уж сейчас таиться? – Кулак.
- Ублюдок, - ёмко резюмировал Шулейман.
Том согласно угукнул. Подтянул трусы и штаны, не застёгивая их, и заполз на кровать. Свернулся калачиком на правом боку. Оскар смотрел на него, ломкого, как иней, находящегося рядом, но словно за стеклом, и ладони сжимались в кулаки. Его затапливали чёрные злость и ненависть – как сухой жар, - но они не выжигали силы и разум, а наоборот давали топливо, на котором можно и убить, и гору расколоть надвое одним ударом. Ненависть к Эванесу. За то, что он сделал; за то, что Том снова лежит ничком, как когда-то всегда лежал; за то, что светлый огонь в его глазах погас; за то, что на любимом лице нет детской улыбки, которой любовался, и неизвестно, когда будет.
- Оскар? – произнёс Том, немного повернувшись к парню. – Пожалуйста, принеси мне чего-нибудь поесть. Только что-то…
- Я понял, - не дослушав, кивнул Шулейман.
Под его присмотром Жазель оперативно приготовила наваристый бульон. Отнёс обед Тому Шулейман сам. Том хотел сесть, но Оскар сказал: «Лежи», устроил его полулёжа на поставленных подушках и, сунув в пиалу прихваченную на кухне вместе с ложкой трубочку, велел открыть рот. Это было очень предусмотрительно и удобно.