Трапеза продвигалась медленно, но в конце концов пиала опустела. Оскар отнёс посуду на кухню и вернулся с чашкой горячего какао и новой трубочкой, снова сел на край кровати.
- Мой авторский рецепт, - сообщил он, размешивая соломкой напиток. – Рабочее название «Калорийная бомба». Думаю, от такого можно впасть в сахарную кому, но для тебя самое то.
Том благодарно улыбнулся ему – лишь мельком приподнял уголки губ – за заботу, за юмор, за то, что остаётся собой. Взял чашку и попробовал. Даже для него это было слишком приторно, но вкусно.
- Ты что, со сливок сделал? – спросил Том.
- Да, - подтвердил Оскар. – Дай попробую.
Он забрал у Тома чашку и, обхватив губами соломинку, тоже снял пробу. Том внимательно наблюдал. Для него этот жест Оскара оказался важнее всей проявленной заботы: он не побрезговал пить после него, даже глазом не моргнул.
Всю пол-литровую чашку Том не осилил и отставил её на тумбочку. Но и так от ударной дозы энергии измождённое тело ожило, кровь быстрее побежала по венам, и начали согреваться кисти и ступни. Том снова лёг на бок и свернулся клубком, подтянув колени к животу.
Оскар посидел, посмотрел на него – ломкий клубочек, невольно отвернувшийся, поскольку мог лежать только на правом боку – или намеренно отвернувшийся, этот вариант принимать не хотелось.
- Разденься, - сказал он. – Неудобно же.
Том не проявил никакой реакции, хотя не спал – моргал. Подождав и ничего не дождавшись, Шулейман взялся раздеть его сам – для начала аккуратно, проверяя реакцию. Том не сопротивлялся и немного помогал, привстал и поднял руки. Вздрогнул, когда Оскар коснулся его голого бока и посмотрел на него. Оставшись в одних трусах, Том лёг в прежнюю позу, свернулся туже прежнего.
Отбросив в сторону последнюю вещь, Оскар, как был одетый, лёг рядом с Томом и обнял его со спины, заключив в кольцо рук. Том прислушался к себе, лежал тихонько, забыв, что хотел спать, и через две минуты всё-таки предупредил:
- Оскар, я сейчас не могу.
- Что не можешь? – не понял тот, задумавшийся о своём.
- Заняться сексом, - пояснил Том.
Шулейман поднял голову:
- Думаешь, я настолько животное, что буду тебя домогаться после изнасилования?
Том опустил глаза и отрицательно покачал головой. Шулейман никогда не отличался тактичностью и сейчас тоже не изменял себе. Но Тома задело не это. Он слышал в словах Оскара: «Я не хочу ничего с тобой иметь после этого». Понимал, что это травма всё перевирает, и Оскар так не думает – он очень хотел верить, что не думает. Но это синдром жертвы сексуального насилия: она винит себя и считает себя грязной. Том всё это проходил, всё знал, но бороться с этим червём в голове было сложно. Психика сильнее разумного сознания, являющегося всего лишь одним из её слоёв.
Хватаясь за это разумное понимание, за то, что Оскар обнимает его, Том осторожно нашёл и накрыл ладонью одну из его рук у себя на животе, чуть сжал.
- Укрыть тебя, ледышка? – спросил Оскар через некоторое время.
Том едва заметно кивнул, не открывая глаз, вяло завозился в поисках края одеяла. Оскар вытащил одеяло из-под них, укрыл и снова заключил Тома в объятия.
Они были в «собачьей спальне», которую Шулейман всегда считал недостойной себя. Но сейчас ему было всё равно, в какой кровати они лежат. Он не тревожил Тома, молчал, не шевелился и обнимал. Пусть сегодня так.
Напряжённая мыслительная работа требовала движения. Убедившись, что Том спит, Шулейман аккуратно, чтобы не разбудить, отпустил его, встал и начал мерить комнату шагами, периодически оглядываясь к кровати.
Если бы Эванес ударил прямо по нему, Оскар бы простил, он вообще не мстительный и не злопамятный. Но Тома он ему не простит, не может.
Но что ему, Оскару, делать? Что он может сделать?
Учинить глаз за глаз? Он не сделает этого сам, да и кому-то поручать показательное изнасилование не будет. Для этого нужно опуститься до определённого уровня, а он не опустится, не хочет, просто по-другому скроен. К тому же Эванеса это не проучит в должной мере: он отряхнётся, будет жить дальше, только ещё больше ссучится.