Том всегда – едва не с первых дней знакомства – относился к нему иначе, потому с ним было возможно то, что не было возможно ни с кем другим. В этом была заслуга Оскара. Он не признавал чужих границ, не щадил и потому именно он, он один сумел выманить Тома из раковины – он просто насильно раскрыл створки и вытащил наружу, - приучил к взаимодействию и контакту.
Сейчас всё то, что было до объединения, казалось Тому бесконечно далёким, детством – оно и было детством, поскольку у той личности было детское сознание.
Том и без контакта нижними частями тела чувствовал, что Оскар его хочет. Он тоже был не против, но пока не готов. От одной мысли промежность сводило болью.
Сложно понять, когда останавливаться, если нравится целоваться и на следующий этап не перейти. Том не понимал. Шулейман сам остановился, и Том лёг на бок, подложив согнутую руку под голову, наполовину прикрыл веки.
- Как твой бок? – спросил Оскар.
- Лучше. Кажется, дом лечит сам по себе.
- А ниже?
Том задумался, отведя взгляд, и ответил:
- Там у меня и так не болело, только чуть-чуть. Но это чувство… Как будто внутри по-прежнему что-то есть.
С кем ещё может быть такой уровень откровенности? Ни с кем.
Шулейман пересел выше и положил руку Тому на бедро. Том смежил веки, прислушивался к этому прикосновению, тёплому, родному, не страшащему ни капли. Могло ли быть так с кем-то другим? Том этого никогда не узнает. Но точно знал одно – он никогда не боялся Оскара. Перестал бояться так давно, что это история – их общая история. История доктора и пациента. И вот – они снова доктор и пациент, только не официально и без больничного антуража.
- После завтрака нет никакого стимула идти в душ, - поделился мыслями Том. – Не знаю, как заставить себя это сделать. Возможно, я снова завоняю, если ты не дашь мне пинка в сторону ванной.
Он пошутил – совсем не натянуто и не нервно. Оскар тоже ответил с юмором и с ухмылкой:
- Я надеюсь на твою добросовестность и пока воздержусь от активных действий.
***
Кто владеет информацией, тот владеет миром. Ротшильд был абсолютно прав.
Шулейман ею владел.
Эванес за годы дружбы много чего рассказывал Оскару о делах отца, на место которого всегда метил, по пьяни, под кайфом или без отягощающих, развязывающих язык обстоятельств, без которых их общение почти никогда не обходилось. Он, как и все, попался на уловку отвратительных отношений Оскара с отцом и того, что Оскар не будет ничего решать, потому что ему это не дано, потому делился. Они были друзьями, в конце концов, лучшими друзьями с юных лет.
Оскар же такой ошибки не совершал никогда, прикрываясь всё тем же, что о нём думали – откуда ему что-то важное знать, если папа на нём небезосновательно поставил крест, и ему всё это неинтересно? На самом деле он всё прекрасно знал, но не рассказывал ничего, кроме каких-то незначительных деталей, которые и так можно было узнать со стороны или которые в скором времени должны были стать общеизвестными. Он не подводил отца – и себя – но и ему и Эдвину не рассказывал ничего из того, что ему сообщал Эванес. В том числе поэтому Эванес не боялся говорить – он видел, что друг молчит и не пользуется его доверием и сообщённой информацией. Скорее всего – в одно ухо у него влетает, в другое вылетает.
Шулейман ничего не забывал, у него вообще была отменная память, несмотря на многолетнее увлечение лошадиными дозами коньяка. Он не играл ни против кого и не думал, что когда-нибудь воспользуется полученными сведениями о бизнесе семьи друга. Он не собирался этого делать.
Но времена меняются, приходят особые обстоятельства.
Информация была старой, и новой не поступало уже пять лет. Но она являлась основополагающей.