Сказав это, он отклонил вызов. Эванес перезвонил тут же:
- У тебя совести нет?!
Оскар снова сбросил – бывший друг ещё не понял, что разговаривать они будут на его условиях. Со второго раза Эванес понял, перезвонил и не начал сразу орать и шипеть. Шулейман заговорил первым:
- Ты там что-то говорил про совесть. Нет, друг мой, её отсутствие из нас двоих является не моей чертой.
Эванес и до этого догадывался, из-за чего Шулейман пошёл против него – «как так-то, ему же всё это не надо!», - но сейчас убедился в верности своего предположения.
- Он того не стоит, - сказал он в ответ.
Шулейман сбросил звонок. Война и ему была невыгодна, он планировал договориться, но не боялся так нагло и показательно раз за разом прерывать разговор, поскольку был уверен – в Эванесе не взыграет гордость, он будет унижаться и пытаться спастись.
Эванес перезвонил:
- Понял, - произнёс он. – Он дорого стоит. Но тебе не кажется, что не настолько? Ты представляешь, сколько я уже потерял? – под конец голос вновь начал соскальзывать в злое и бессильное шипение.
- По моим подсчётам девятьсот, - бросив взгляд на одну из бумаг на столе, скучающе ответил Оскар. – Дальше будет больше и хуже.
- Угрожаешь?
- Всего лишь напоминаю, что чёрная полоса обычно бывает затяжной.
- Чёрная полоса, значит, - повторил за ним Эванес. – Войну мне решил объявить? Из-за этой подстилки?!
Оскар сбросил. Опасный момент. На волне злости Эванес может наделать глупостей.
«Раз, два, три…», - про себя отсчитывал секунды Шулейман.
Телефон зазвонил вновь. Эванес всегда страдал гордыней, но никогда в нём не было гордости, особенно в те моменты не было, когда ему наступали на яйца. А Оскар наступил и крепко держал.
- Извини, - заговорил в трубку блондин. – Я всё понял. Я совершил ошибку.
- Какую ошибку?
Издевается, сука. Эванес сглотнул, скрипнул зубами и ответил:
- Я не должен был трогать твоё.
- А ты брал какую-то мою вещь? Не припомню такого. Ты что, ночью в квартиру пролез и что-то утащил?
- Я не должен был трогать твоего Тома.
- А, ты об этом… Да, не должен был.
- Извини, я раскаиваюсь в своём поступке. Всё, мы всё выяснили, прекращай меня топить.
- Извини? Ты серьёзно? – от души усмехнулся Шулейман. – Ты бы хотя бы попытался изобразить искренность.
- Тебе этого недостаточно? Что мне ещё сделать? На коленях попросить у Тома прощения?
- Если хочешь.
- Чего ты хочешь? Что я должен сделать, чтобы мы забыли об этом эпизоде?
- Забыть я вряд ли смогу. Но есть кое-что, что тебе поможет…
- Что?
Шулейман выдержал паузу, отпил кофе и сказал:
- Откажись от власти.
- Что?!
- Откажись от власти, - спокойно повторил Оскар. – Ты отказываешься от всего управления без вывода средств, и у тебя всё будет хорошо.
- Ты в своём уме? Понимаешь, что предлагаешь мне?
Эванес не верил, не верил, что из-за Тома – из-за жалкого мальчишки, который когда-то мыл полы и головы не поднимал – Оскар может требовать от него такого.
- Из-за… этого я должен отказаться от всего? – процедил он, давясь ядом и чернея. – Не велика ли месть?
Сволочная натура кипела и негодовала, но Эванес не решился назвать Тома как-нибудь оскорбительно.
- Месть? – с деланным удивлением проговорил Шулейман. – Друг мой, какая месть? Я же сказал – исполнение моего условия поможет тебе. Если ты напряжёшь память, то поймёшь, что я поступаю исключительно честно и спасаю тебя.
Эванес молчал, сопел. Что он должен вспомнить? Что за игры? Они с Оскаром никогда не переходили друг другу дороги – до того, как между ними пробежал Том, как грёбанный чёрный кот, и их пути разошлись и забылась многолетняя дружба. Надо было ещё тогда, пять лет назад, всё-таки увезти эту мелочь лупоглазую, трахнуть и потом сказать, чтобы избавились и закопали. Тогда у них ещё не было таких отношений, Оскар бы своего дорогого Тома не хватился, и не было бы никаких проблем.