Раньше они всегда были на одной волне, но сейчас, когда они были по разные стороны и ставки были слишком высоки, игры Шулеймана раздражали.
- Не можешь вспомнить? – поинтересовался Оскар через долгую ободную паузу. – Хорошо, я напомню тебе. Пять лет назад мы с тобой поспорили на Тома – если он уйдёт с тобой добровольно, то он твой. И ты принял моё условие – если нет, то ты навеки отказываешься от всех притязаний на отцовское место. Как мы оба знаем, ты обманом выманил Тома из клуба и обманул меня, сказав, что всё у вас было. То есть – ты проиграл.
Эванес случайно заметил, что, слушая Оскара, непроизвольно сжимает челюсти и на них подрагивают желваки. Неровно, раздражающе, как предвестник нервного тика.
- Я не требовал с тебя исполнения условия и забыл об этом. Но сейчас вспомнил и подумал, что обязан очистить и спасти твою совесть. Сам знаешь, нужно уметь проигрывать, и исполнить оговоренные условия, какими бы они ни были, - дело чести, - продолжал последовательно излагать Шулейман. – Раз ты не сделал этого сам, я считаю своим долгом помочь тебе исполнить долг: сложить все полномочия и уйти на покой.
- Долг?
- Да. Ты затянул, так что с процентами. Если бы сразу, то… Кому я рассказываю? Ты сам прекрасно знаешь, как дела делаются.
- Ну и сука ты…
- И это тоже не про меня. Я бы всё простил и забыл, но своим поступком с Томом ты показал, что твою совесть надо спасать. Вот я и помогаю, чем могу. Мы же столько лет друг друга знаешь, мне для тебя не жалко ни сил, ни времени, ни средств.
- Ещё и шутишь? Не пудри мне мозги. Я прекрасно понимаю, что ты всё это делаешь из-за Тома.
- Признаёшь свою вину?
- Признаю за оба эпизода, - Эванес готов был сказать всё, что угодно. - Всё, остановись.
- Раскаяния мало. Нужно ответить за свои некрасивые поступки. У всего есть цена, разве не знаешь?
- Цена слишком высока. Придумай что-нибудь другое и оставь в покое бизнес.
- Ты меня не слушал? Цена самая что ни на есть справедливая, и ты её заплатишь в любом случае. Давай я ещё раз освещу тебе твои перспективы, чтобы ты всё понимал. Либо ты идёшь навстречу: отказываешься от всех сфер и каналов влияния и преумножения капитала, но сохраняешь состояние, которое имеешь. Либо ты отказываешься, мы продолжаем, как есть, и ты в итоге теряешь всё: состояние, положение, имя.
- Уверен, что тебе по зубам провернуть такое? – процедил Эванес.
- Судя по тому, что ты мне позвонил в истерике и готов на всё, я на верном пути. И судя по многому другому тоже, но этого я тебе рассказывать не буду.
- Оскар, это несерьёзно! Ты не можешь из-за одного моего проступка требовать такого или пойти против меня войной.
Шулейман был лаконичен в своём ответе – и это пугало ещё сильнее.
- Могу.
Эванес засуетился:
- Оскар, я верю, что мы сможем договориться, но это всё не телефонный разговор. Давай встретимся и поговорим?
- Боишься, что нас слушают и могут услышать что-то лишнее? – усмехнулся Оскар. – Так мы ничего такого не говорим. Пока, - многозначительно добавил он.
- Давай встретимся, - повторил блондин.
Шулейман заглянул в составленный Эдвином список безопасных мест и назвал адрес.
- В ресторане? – переспросил Эванес. – Может быть, выберем более уединённое место?
- Я уже выбрал. Хочешь другое – иди туда один или с кем-то другим.
- Хорошо, я согласен, - поджал губы блондин. – Когда?
Оскар взглянул на часы и ответил:
- Сегодня в пять.
- Я буду. Придержи до тех пор коней.
- Нет. И давай без глупостей, не разочаровывай меня ещё больше.
Договорив с Эванесом, Оскар положил телефон экраном вниз, постучал пальцами по столу. Всё шло по плану.
В ресторане Шулейман занял стол, который не просматривался из окон ни прямо, ни вскось, чтобы не смог «снять» снайпер. Папина паранойя перестала быть таковой и стала разумными соображениями безопасности – по крайней мере пока. Потому что теперь Оскар знал, что бывший друг способен на всё.
По залу была рассредоточена охрана, пили кофе и так далее, выглядели расслабленно, обычными мужчинами-приятелями – для тех, кто не в теме, - но были готовы в любой момент выхватить оружие и прикрыть своим телом. Эванес тоже явился в сопровождении охранников – двух, ещё четверо ждали в машинах. Они с порога поняли, что в меньшинстве, что не радовало и напрягало.