- А я хочу, - ответил Шулейман. – Не потому что должен. Просто так. Ничего не могу с собой поделать.
Ещё задолго до любви Оскар испытывал странную, неосознаваемую ответственность за Тома и обязанность [потребность?] его защищать. Он не должен был поступать так, как поступил, когда в центре увидел, что Тома зажал Стен – должен был позвать охрану и воздействовать на агрессора словами. Так поступил бы любой другой доктор – за эти минуты Стен бы не успел причинить Тому значимого физического вреда, другой вопрос – как бы он успел покалечить его и без того искорёженную психику. Но Оскар, хотя на Тома, на это недоразумение, навешенное на него балластом, ему было плевать с высокой колокольни, ни секунды не раздумывая, ринулся отбивать его у маньяка. Не подумал, что сам может пострадать, ведь у Стена может быть оружие – теоретически и в центре можно раздобыть что-нибудь острое – и, хоть он на порядок крупнее и сильнее, но психически больные в буйной стадии становятся в десятки сильнее нормальных людей. Не думал ни о чём – увидел и защитил.
Он не позволил Эванесу, с которым они на тот момент были закадычными друзьями, исполнить желание переспать с бессознательным человеком и надругаться над Томом. Казалось бы, какое ему дело до задницы и души тупого, раздражающего, ни на что не способного чучела? Но у него и мысли не было согласиться.
Не жалел Тома, не защищал и позволял друзьям загонять его и издеваться, но, когда друзья перешли черту, принял не их – весёлую и вседозволенную – сторону, а встал за Тома. Бесс говорила правду, Оскар ревностен в отношении вещей, которые считает принципиально своими, но не настолько. Тогда Оскар поставил друзей на место и готов был выставить в зашеек, не посмотрев, что друзья, чтобы не забывали, кто здесь хозяин, и что порядки устанавливает только он. Их выставить, а Тома оставить.
Грел Тома собой, кормил с ложечки – недолго, но всё же – и устроил ему лечение, целую клинику на дому. Не потому, что ему было так жалко болезное недоразумение, боящееся больниц, а потому… Потому что. У всех этих – и всех остальных – примеров не было причины, которую можно объяснить.
Дело в принятой безоговорочно и в обход разума ответственности за этого тощего паренька с огромными карими глазами, у которого кроме него никого в жизни не было.
А может быть, с самого начала была любовь, пряталась, вызревала, чтобы стать такой, какая есть; какой открылась и ударила по голове, в голову, в сердце, ниже пояса. Такая, которая не требует, но ей невозможно противиться, проще вытравить из себя дыхательный рефлекс.
Любовь, которая иррациональна, даже абсурдна, непонятно откуда взялась, и как так получилось, что именно он? Которая любит в этом хилом тельце даже то, что бесит. Которая умеет ждать, снова и снова ждать. Которая может повести на войну, научила нежности и заботиться не о себе, а о другом. Которая просто есть, как стук сердца.
Том растроганно улыбнулся только губами. Опустил взгляд и, облизнув губы, улыбнувшись шире, посмотрел на Оскара:
- Получается, я типа Елена Троянская? Неплохой эволюционный скачёк от чучела и недоразумения.
- Типа того. Но в моей войне никто не пострадал, а я ещё и в плюсе на один и семь остался.
Том снова улыбнулся, ещё шире, по-детски. Подсел к Оскару, прильнул и уткнулся носом ему в основание шеи, закрыл глаза. Пускай уже умел говорить, Тому всё равно было проще выражать признательность – да и другие особо сильные чувства тоже – тактильно. Ему так было ближе: касаться, обнимать, целовать, ещё что-нибудь.
Провёл носом выше, потерся, втянул воздух – запах одеколона и кожи. Запах, который особенно так, в темноте закрытых глаз, олицетворяет спокойствие, незыблемую надёжность, безопасность и защиту, необъяснимую и такую простую связь, которая сильнее крови, преодоление страха и победу над ним, удовлетворение, удовольствие и желание. Пьянящий запах, родной, греющий…
- Надеюсь, ты не вынюхиваешь место повкуснее, чтобы укусить? – спросил Шулейман, скосив к Тому глаза.
Не поднимая головы, Том улыбнулся, обнажив клыки, и легонько куснул. А потом снова уткнулся носом в шею, прочертил дорожку к уху, уткнулся под него. Потёрся виском, щекой. Котёнок он и есть котёнок, ласковый и ластящийся, даже с примесью крысы. Может быть, это компенсация того, что так много лет боялся любого телесного контакта, но абы с кем она не включалась, не к каждому он ласкался, а так – только к одному.