Ситуации с душем и пальцами лишь подтвердили то, что Том и так понимал (но как же не хотел понимать). Дело не в сексе в принципе, нет у него такой глубокой травмы и страха тоже нет. Дело в Оскаре. Том мог бы переспать с кем-то другим, хоть с первым встречным: может быть, это было бы неприятно или мерзко, но он бы смог преодолеть всё в себе, перешагнуть барьер «меня изнасиловали, я не могу» и сделать это. Но не мог с Оскаром, потому что не хотел его испачкать. Не мог. Боялся.
Он не грязный в целом, не испорченный, но Оскар для него слишком важен и слишком светел, чтобы пачкать его собой после Эванеса.
Червь в голове был отвратительно изощрён.
После четвёртого раза перестали пытаться. Шулейман решил подождать, дать Тому время на оправление, поскольку между их попытками проходил максимум день. Он ничем не показывал, что его что-то не устраивает, но Том начинал загоняться из-за своей вновь приобретённой бракованности и невозможности поддерживать полноценные отношения.
Сколько это будет длиться? А если год или больше? Сколько ему понадобится времени, чтобы восстановиться? Сколько Оскар будет с ним мучиться?
Парни сидели в гостиной. Оскар смотрел в телефон, а Том смотрел на Оскара, не обращая внимания на работающий телевизор, фонящий в боковое зрение. Шло что-то интересное, Том сам выбрал этот фильм, но сейчас он его уже не интересовал. Том смотрел на Оскара, разглядывал и думал, думал, думал. Можно протянуть руку и коснуться, но между ними как будто стена – стена в его голове. Проницаемая стена, но не на всех уровнях она такая.
Не отводил взгляда, не слышал реплик киногероев, покусывал губу. Смотрел на Оскара, родного и самого близкого человека, который был ему недоступен и которому он ничем не мог помочь в том, чему сам же был виной.
Или мог?
- У тебя там что-то важное? – спросил Том и, когда Шулейман посмотрел на него, взглядом указал на телефон в его руке.
- Нет. А что, хочешь фильм обсудить?
Том отрицательно покачал головой, подсел к нему ближе и поцеловал: коротко и почти невинно. Потом поцеловал в щёку, под ухом и снова в губы, дольше и по-настоящему, по-взрослому. После всех неудачных попыток были только поцелуи, непродолжительные поцелуи без перехода в горизонтальное положение, если поцелуй не начинался в нём. Но Оскару и этого хватало. Сейчас тоже хватало. Том чувствовал это: если продолжать ещё немного, то возбуждение станет полным. Он опустил руку и положил ладонь на ширинку Оскара: не ошибся, там увеличивалось и твердело.
Шулейман перестал отвечать на поцелуй, отклонился назад и вопросительно выгнул брови. Том не ответил на немой вопрос ни словом, ни выражением глаз и снова поцеловал, убрал руку. А потом сказал:
- Давай я тебе хотя бы минет сделаю?
- Только что придумал, или таков был план? – поинтересовался в ответ Оскар.
- И то, и другое. Давай?
- Не надо.
- Почему? Как в прошлый раз не будет.
- Потому что поправься, а потом всё остальное.
- Чтобы вернуться в норму, мне надо что-то делать, - заявил в ответ Том.
- Ага, а потом истерика, усугубление проблемы и так далее. Проходили уже, больше не надо. Я уже говорил – не надо оказывать мне услугу, тем более через силу.
- Давно ли ты начал так печься о моём душевном благополучии? И с чего ты взял, что через силу?
- С того, что я хорошо тебя знаю. Что ты хочешь доказать, отсосав мне?
Грубая прямота слов Оскара покоробила Тома, но он ответил:
- Ничего не хочу доказать. Я хочу сделать то, что могу сделать.
Шулейман, облокотившись на спинку дивана, подпёр кулаком щёку, смотрел на Тома пристально и скептически. В его глазах так и читалось: «Ну-ну, рассказывай».
- Не веришь мне? – спросил Том.
- С чего вдруг ты воспылал этим желанием? – проигнорировав вопрос, спросил в ответ Оскар.