Шулейман перевернул их, но продолжил в заданном Томом ритме. Останавливался и целовал, или гладил, или просто смотрел в глаза, изучал неторопливым взглядом черты знакомого наизусть лица, давая Тому остыть и одновременно распаляя ещё больше. Смотрел в глаза, двигаясь в нём. Вдыхал выдохи с ярких и раскрытых губ, дрожащих в беззвучных и так и не произнесённых словах. Прошении?
Три часа кряду. После очередного оргазма (какого по счёту?), Том без сил упал лицом в смытые, сбитые и влажные от пота простыни. Казалось, с последней разрядкой выплеснулся спиной мозг. До последней капли. А другой жидкости в организме точно не осталось.
- Я определённо умру именно так, - Том повернул голову вбок и нашёл взглядом не менее взмыленного Шулеймана. – Под тобой.
- Только не торопись с этим. Подожди лет семьдесят.
- Думаешь, в девяносто четыре и соответственно сто лет между нами что-то будет в этом плане?
- А что? Зубы на полку – и вперёд. Правда, Паркинсон будет немного мешать, но не факт, что он разобьёт кого-нибудь из нас.
Том от души рассмеялся и затем вновь обернулся через плечо:
- А если деменция? Я вполне могу забыть, как это делается.
- Ничего страшного. Один раз научил тебя, научу снова.
- Каждый день будешь учить?
- Ага.
Оскар перебрался ближе и лёг на него. Придавил собой, укрыл и окутал, просунул под него руки и стиснул в объятиях.
Моё.
Том улыбнулся и повернул голову, и получил поцелуй в щёку. Нашёл руку Оскара и накрыл её ладонью, сжал пальцами, вжимая подушечки в кожу. Хотел чувствовать его ещё больше, больше, чем половиной всей поверхности кожи.
Не отпущу. Не уходи.
Некоторое время лежали в молчании, и Том заговорил:
- Тебе правда всё равно, что Эванес сделал со мной? – спросил, повернув голову, но из-за того, что Оскар упирался подбородком ему почти в шейные позвонки, не смог его увидеть.
- Абсолютно.
- Как так?
Том зашевелился и, когда Шулейман поднялся с него, перевернулся на спину и привстал на локтях, находя взглядом его лицо. Он верил словам и видел подтверждающее их поведение, но не мог понять.
- Ладно до тебя, это прошлое, но во время? - продолжал Том. – Это же чистая психология. А она – о людях, обо всех.
- Психология превозносит личность со всеми её индивидуальными проявлениями, но свои догмы строит на исследованиях, обработанных методами математической статистики, то есть – грубо усреднённых. В этих исследованиях уже нет ни личности, ни людей, - объяснял Оскар. – И на основе случаев частной практики делаются выводы, а кто приходит к психологу/психотерапевту/психоаналитику? Тот, у кого есть некая проблема, с которой он не может разобраться самостоятельно. В данном случае проблема: «Я не могу с ней/с ним после изнасилования». Отсюда вывод – именно так происходит у людей. Те, у кого проблемы нет, к специалисту не ходят, потому их случаи не фиксируются. Вот такая необъективная объективность, так что психология не очень справедливая наука. Есть постулаты, которые подходят каждому, например – знакомые тебе механизмы психической защиты, но даже они могут различаться и различаются у разных людей по тому, какой/какие преобладают, по силе и даже по механизму протекания. Каждый человек индивидуален, и то, что подходит одному, никак не объяснит происходящего в голове у другого. Теория утверждает: «Должно быть отвращение и отторжение», а у меня по-другому. И я вообще особенный – и если ты продолжишь этого не замечать, я в конце концов обижусь, - в своём духе закончил он.
Том мягко и немного виновато – дурак же, а Оскар не устаёт ему объяснять - улыбнулся ему и кивнул:
- Я заметил. Просто… До сих пор не могу поверить, что мне могло настолько повезти.
- Считай, что это награда за все твои страдания. Устраивает объяснение?
- Хорошее объяснение, - вновь кивнул Том. – И аксиома хорошая: только пройдя через страдания, можно обрести настоящее счастье. Можно вывести зависимость: чем больше страдание, тем больше будет счастье…
- Так себе аксиома, - Шулейман закурил и выпустил в сторону дым. – Страдание в этой схеме не обязательный элемент. Не припомню, чтобы я когда-либо страдал.