- Именно поэтому в твоей жизни появился я, - сказал Том и прилёг ему под бок. – Схема работает и в обратном направлении.
Шулейман засмеялся:
- Колючка.
Перевалил Тома на спину и, схватив его лицо ладонями, не выпуская из пальцев сигарету, впился поцелуем, а губы продолжали улыбаться. Не выдохнул дым до конца, и он перетёк Тому в рот, тоже насыщая слюну крепким табачным вкусом.
- Как бы это ни звучало, но я благодарен Феликсу, - произнёс Том после нового долгого молчания. – То, что он сделал, ужасно, но в конечном итоге именно этот его поступок послужил отправной точкой и привёл меня к настоящему. Привёл к тебе.
Он поднял до того опущенный взгляд и посмотрел на Оскара: широко раскрытыми глазами, проникновенно и очень честно.
- Помнишь, я говорил, что если смогу кого-то полюбить, то только тебя? – голос начал подрагивать, глаза забегали и влажно заблестели, всякий раз находя глаза парня. – Так и есть. И я смог. Не знаю, как и когда это произошло-изменилось, но я тебя люблю.
Слёзы в глазах стали совсем очевидными, перекатывались блестящей водой. Том всё говорил и говорил, изливая душу чистой и болезненной искренностью.
- Я не знаю, что такое любовь. Наверное, никто не знает наверняка. Но если то, что я к тебе чувствую – не любовь, то она мне не нужна. Не хочу её знать, если это не она. Я…
Том поймал ладонь Оскара, вцепился тонкими холодными пальцами в горячую кожу.
- Я хочу тебя касаться, и мне всегда мало, - сказал, вспоминая предложенное Шулейманом определение любви. - Мало одной точки соприкосновения, - сжал его руку сильнее и вместе со своей рукой прижал к груди.
Глаза покраснели, покраснел нос. Голос совсем надламывался.
- Я не могу представить своей жизни без тебя. Могу потерять кого угодно, любого близкого человека – в моей жизни было немного людей, но я много терял. Даже папу. Мне будет больно, но я могу себе это представить, и я это переживу и буду жить дальше прежней жизнью. Но я не могу представить, как буду жить, если не будет тебя. Конечно же, я не умру. Но не станет моей жизни. Ещё тогда, когда мы были друг другу никем – непонятно чем связанными никем, ты был для меня кем-то особенным. Я никогда не вспоминал никого, кто уходил из моей жизни, а тебя вспоминал. Я ждал тебя в больнице, когда едва не убил себя, не один месяц ждал. С тобой я обрёл дом – задолго до того, как узнал, что где-то в холодной Финляндии у меня есть родительский дом, и до того, как понял это. Понял полтора года назад, а обрёл давно. Твоя квартира – это единственное место, которое я считаю и ощущаю своим домом. Я говорю про себя и думаю: «Наша». А если её не будет, дом – место рядом с тобой.
Слёзы всё-таки пролились, сорвались по щекам быстрыми, ловящими свет дорожками.
- Если бы мне предложили вернуться в прошлое и прожить жизнь иначе, избежать всего того плохого, что было, я бы отказался. Я бы ещё раз прошёл через подвал и всё остальное. Только бы прийти сюда.
Солёные капли катились и катились. Том отёр их свободной рукой, а потом отпустил Оскара и начал растирать влагу обеими руками, но она не кончалась. Задыхался от собственной исповеди.
Так рыдать двадцатичетырёхлетнему парню даже неприлично. Но он был столь переполнен чувствами, что внутри одну за другой прорывало все дамбы.
- Я стал умнее и рассудительнее. Но я всё равно могу сделать какую-нибудь глупость. У меня иногда в голове ветер гуляет. Прошу, если я оступлюсь, не прогоняй меня. А если захочу уйти – не отпускай.
Том вновь вцепился в руку Оскара – обеими мокрыми от слёз ладонями.
- Пожалуйста, держи и не отпускай…
Совсем прорвало. Слёзы бежали, Том шмыгал носом. Пальцы дрожали, руки дрожали, судорожно сжимая руку Оскара. В груди дрожало сердце, захлебываясь чувствами и эмоциями.
- Не отпущу, - просто пообещал Шулейман, улыбнувшись уголками рта. – Я уже говорил: Тома я готов отпустить, но ты Том и Джерри, два в одном. Так что можешь даже не надеяться – с твоего согласия или нет, но я буду рядом.
Том улыбнулся, а щёки оставались мокрыми. Оскар уложил его под бок, спрятав лицо у себя на плече, погладил по волосам и поцеловал в макушку. Том в очередной раз громко шмыгнул носом, тычась мокрым кончиком в его плечо, и задержал дыхание.
- Я помню, - произнёс Том, подняв голову, - сморкаться нельзя.