Том сбивчиво повторял одно и то же и не открывал глаз. Оскар его последний шанс, последняя надежда. Том не решал так, но понимал, чувствовал, что если он бросит трубку или пошлёт его, то больше не будет бороться. Сядет прямо здесь, под телефоном, и через пару часов агонии вернёт свою никудышную жизнь небесам.
- Умоляю, забери меня…
*
- Ты идиот? – резонно поинтересовался Шулейман. – Если температура продолжит повышаться, ты к утру сгоришь. Тебе помощь нужна. А я лечить тебя не собираюсь. И аптеки по ночам не работают.
- Не надо… Прошу, не надо… - твердил Том в ответ на все его слова и доводы, вцепился в руку, удерживая от звонка.
Диалог не привёл ни к чему. Оскар не стал ни слишком долго настаивать, ни уговаривать, встал.
- Ладно, твоё право мучиться, - проговорил он. – Холодно?
- Очень…
Шулейман покивал, снял футболку и джинсы и бросил на пол.
- Раздевайся, - отдал он команду.
Том наконец-то открыл глаза, посмотрел на него неосмысленно.
- Зачем?
- За тем, что тебе нужно хотя бы согреться, раз уж лечиться отказываешься.
Решив не тратить время на пустую болтовню, Оскар взялся самостоятельно избавить его от одежды. Том сопротивлялся, но настолько слабо, что это и не мешало толком, и вскоре остался раздетым до трусов. Даже глаза открывал максимум на две секунды: полудремал-полубредил.
Шулейман лёг рядом, накрыл их обоих поровнее и притянул Тома к себе. И Том прижался к нему, источающему ровное живое тепло, всем телом, обвил руками. Сам был обжигающе горячий, мокрый, пах потом, только ступни и кисти ледяные, немеющие.
*
Том с каким-то болезненным, пьяным, верно, отчаянием нырнул в память в поисках нужного и выдал первое, что вспомнилось на родном-чужом языке:
- Ракаштан синуа.
- Что за хрень? У тебя поток сознания из случайных звуков начался?
- Я люблю тебя. Это на финском: «Я люблю тебя».
*
Чашка выскользнула из всё ещё сонно-неловких пальцев, разбилась. За спиной послышался голос:
- Ты ходячая катастрофа.
Том обернулся к нему; Шулейман отпустил дверные косяки и развалился за столом.
- Я кофе хотел сварить, - запоздало пробормотал Том.
- Битьё чашек не входит в ритуал его приготовления.
- Я сейчас уберу.
- Тебе так нравится быть уборщиком? – Оскар подпёр кулаком щёку. – Может, мне тебя снова на работу взять, раз так энтузиазмом горишь?
Том немного не понял, нахмурился. Качнул головой:
- Мне не нравится. Но ты же сам говорил, что я должен убрать, если намусорил.
- Здорово, конечно, что ты запомнил. Плохо, что только это. Ладно, убирай. И свари и мне кофе, раз взялся. Вкусный, - Оскар выделил последнее слово.
*
Непреодолимо захотелось его обнять. Вот так вдруг. Том помнил о страхе и том, как жжёт чужая кожа, и это пугало самой мыслью, что снова будет так, не позволяя свободно податься вперёд. Но сердце потянулось, зажглось, и этот порыв был сильнее страха, правильнее. Пусть даже будет больно.
Он обнял Оскара, прижался тесно-тесно грудью – сердцем к сердцу, уткнулся лицом ему в плечо и не дышал, лишь слушал, как собственное сердце тук-тук, тук-тук.
Шулейман вопросительно повёл бровью и скосил к нему глаза. И произнёс:
- Неожиданно. Ты меня так утешить пытаешься?
Том не ответил. Не мог сформулировать, чем это было. Нет, наверное, не попыткой утешить. Это было поддержкой. Ведь каждый человек откуда-то знает, что объятия исцеляют, они чужими руками удерживают куски души вместе.
*
- Завтра ко мне в гости приедет папа. Вторая новость – я хочу сделать папе сюрприз, и ты мне в этом поможешь.
- Я? – удивлённо переспросил Том.
- Ты-ты. И возражения не принимаются.
Том подумал и чуть пожал плечами:
- Хорошо.
- Отлично, - Шулейман хлопнул в ладоши. – Значит, отныне мы с тобой пара.