- Я потом тебе покажу, хорошо? Обещаю, - вкрадчиво проговорил он.
Оскар показательно закатил глаза и поднял руки, мол: пусть так, и, ничего не сказав в ответ, ушёл в сторону кухни. Том проводил его взглядом, постоял на месте ещё пару секунд и побежал к себе в комнату.
За закрытой дверью поставил пакет на кровать, снова разделся и трусы тоже снял, чтобы ничего не ломало линии тела, надел колготки. Посмотрел, не просвечивают ли они при дневном свете и при искусственном. Не просвечивали.
После этого Том вынул из пакета коробку и снял крышку, извлекая непроглядно чёрные, ослепительно глянцевые лодочки на двенадцатисантиметровой шпильке. Присел на край кровати и надел лодочку на правую ногу, на левую, встал, прислушиваясь к своим ощущениям, и осторожно сделал пару шагов.
Только очень осторожно передвигаться на шпильках и получалось, с опасением, что оступится и грохнется. А нужно было научиться, прочувствовать туфли и сродниться с ними, чтобы чувствовать себя раскованно и выглядеть органично.
Вспомнив, что слышал «нужно писать бёдрами “восьмёрку”», Том попробовал пройтись так. Не очень помогало, центр тяжести всё равно оставался в другом месте, а вихляние пятой точкой и сосредоточенность на нём ещё больше нарушали равновесие, отвлекали. Но получилось ходить «по прямой линии», ставя ноги не параллельно друг другу, как обычно, а внахлёст.
А к каблукам можно привыкнуть. Уже и дискомфорт в ногах прошёл.
Том поставил ноги широко, уперев руки в бока. Присел на корточки и посмотрел на себя в зеркало. Вот такую позу он увидел изначально, загоревшись идеей фотографии, осталось подобрать фон.
Он надел куртку, собрал фотоаппарат и штатив и выглянул в коридор, повертел головой, выглядывая, прислушиваясь, нет ли кого на пути. Было тихо. Но шпильки цокали. Том снял туфли и с ними в руках поспешил в сторону лестницы на крышу.
На крыше застегнул куртку, греясь, пока можно, окинул пространство цепким взглядом, ища фон и расстановку. Лучшим фоном показалось небо – бугристо-фактурное, серо-свинцовое.
Том расставил аппаратуру и обулся, выдохнув, готовясь к холоду, и снял куртку. Холодом обдало сразу, дул ветер – несильный, но голой коже и не надо много. Том энергично растёр плечи ладонями, твердя себе: «Мне не холодно, мне нормально», надеясь, что тело послушается этого самоубеждения и кожа не покроется мурашками.
Опустился на корточки перед расположенной низко и под углом камерой, поставил ноги не вровень: правую чуть выше, левую, дальнюю по отношению к объективу, ниже. Камера автоматически щёлкнула. Потом, не выпрямляясь, выставил правую ногу вперёд, ставя на ней акцент, локти поставил на бёдра, расслабленно-небрежно опустив кисти, и немного развернулся к камере. Щелчок.
Прохлада ощущалась на коже, но внутрь не проникала, поскольку тело было собрано, а разум всецело сосредоточен на деле. Но Том понял, что замёрз, через сорок минут, которые не заметил, как пролетели. В принципе, на улице он уже закончил, на крыше нечего больше было придумать.
Том снова растёр плечи, надел куртку, оставив её расстегнутой, забрал аппаратуру и пошёл обратно в квартиру. Спускаясь по лестнице, смотрел исключительно себе под ноги, чтобы не переломать их и шею чего доброго. Потому не заметил Оскара, и его голос застал врасплох.
- Вот это да… - произнёс Шулейман, беспардонно скользя взглядом по фигуре Тома, который на шпильках, в колготках, куртке и с голым торсом смотрелся невероятно колоритно.
Том застыл на месте и поднял голову, сталкиваясь с ним взглядом, и залился краской, чувствуя прилив жара к лицу и шее, поскольку категорически не хотел, чтобы Оскар видел его в таком виде вживую. Он спустился с последней ступени на пол, сцепил руки внизу живота и стыдливо опустил голову, вновь ощущая себя шатко на каблуках.
А Оскар добавил:
- Что угодно готов дать на отсечение, что если ты выйдешь в таком виде на улицу, то никакая охрана не спасёт.
- Я фотографировался, - сказал в своё оправдание Том.
- Я понял, - Шулейман соскользнул взглядом к фотоаппарату и штативу в его руках и вернул взор к лицу. – Но всё равно – неожиданно. Ты и в таком виде…
- Некрасиво? – спросил Том скорее для порядка, готовый защищаться и доказывать, что Оскар ничего не понимает и это – красиво.