- Оскар…
Оскар шикнул на него и заткнул поцелуем, толкнулся языком в рот, и Том отвечал – и уже задыхался. Легко сдаться, если не борешься и не хочешь бороться; если сдался в первый же миг. Том умудрился завести себя мыслями о невозможном, том, что могло быть в семнадцать, если бы он был нормальным человеком, нормальным парнем; и воспоминаниями, такими живыми и полными, которые помимо воли проносились в голове. И пусть нервы сбили пыл до нуля, но раз растравленное возбуждение разгорается вновь с лёгкостью газа и захватывает горячим и приятным по венам.
Том отвечал на поцелуй мокро и с аппетитом, задевал зубами, но ни на секунду не пытался перехватить инициативу – всецело отдавал место ведущего Оскару. Облизал губы и запрокинул голову, когда Оскар вернулся к его шее, покрыл поцелуями линию челюсти, не отпуская его из рук.
Шулейман подтолкнул его к столику с зеркалом, и Том присел на край, положив ладони на ребро трюмо. Дышал сбито и едва не дрожал, смотрел пьяным, но внимательным взглядом. Оскар снял с него рубашку, легким движением отправив её к пиджаку, и опустился на колени, целуя Тому живот и плавно стягивая с него брюки. Том закрыл глаза и вцепился пальцами в ребро столика, его перетряхивало, мышцы живота сокращались и подрагивали под умелыми горячими поцелуями.
Не сразу Оскар понял, что брюки не снимаются из-за ботинок, но потом обувь улетела в сторону, грохнув об пол, а за ней с тела ушли штаны. Разомкнув веки, Том посмотрел на дверь: она не запирается. Но имеет ли это значение? Если зайдёт папа, будет очень и очень стыдно. Если зайдёт папа Оскара…
Раздев Тома, Оскар не поднялся, а продолжил ласкать его живот. Поцеловал в самый низ живота через тёмные боксеры, в которых выпирала полная и красноречивая эрекция. Потёрся носом о натягивающий ткань член и поцеловал. Том задохнулся и впился пальцами в ребро столика так, что кости пронзило болью.
Шулейман с ухмылкой глянул на Тома снизу, отцепил его левую руку от столика и поцеловал запястье, основание ладони, а после спустил с него трусы. Том переступил с ноги на ногу, помогая избавить себя от белья.
Поднявшись на ноги, Оскар обвёл Тома с ног до головы неторопливым взглядом. Снова этот контраст: Оскар полностью одет, а Том полностью обнажён, Тома от этого дополнительно дёрнуло. Шулейман так же неспешно провёл кончиками пальцев от середины бедра Тома до ключицы и поднёс пальцы к его губам. Том понятливо и послушно приоткрыл рот, готовый исполнить немое указание, но в последний момент Оскар, лукаво сверкнув глазами, убрал руку и отправил два пальца себе в рот, обильно смачивая их слюной. А после вновь привлёк Тома к себе, проник влажными пальцами в ложбинку между ягодиц, а затем протолкнул их в тело, сразу два. Том шикнул – не от боли – и поднялся на носочки, быстро опустившись обратно, и Оскар снова завладел его ртом в поцелуе. Целовал и растягивал, держал и гладил свободной рукой. Надавил на простату, и Том, стиснув зубы и зажмурив глаза от яркости ощущений, вцепился пальцами в его пиджак на плечах, беспощадно сминая ткань.
- Чёрт, - выдохнул Том, - если зайдёт священник…
- С чего бы ему сюда заходить?
Вытащив из Тома пальцы, Оскар подтолкнул его обратно к столику. Том сел на него и, повинуясь мягкому толчку в грудь, откинулся назад, выставляя разведённые бёдра и упираясь лопатками и затылком в зеркало. Гладкая и холодная зеркальная гладь создавала яркий контраст с разгорячённой, едва не плавящейся кожей.
Где же стыд и совесть? Нет стыда и совести. С Оскаром их можно не иметь. Хочется, просто хочется быть с ним.
У него опыта хоть отбавляй. Но от прикосновений Оскара – неизменно каждый раз – он дрожит, его ведёт, плавит, и крыша съезжает. Как будто ему семнадцать. Вечные семнадцать лет…
Том вновь посмотрел на дверь за спиной Оскара. Если кто-то сейчас зайдёт… он возненавидит этого человека.
Оскар подтянул его ближе, на самый край узкого столика. Надорвал одноразовый пакетик смазки, выдавил гель на пальцы и вновь вставил в Тома сразу два, заставив его вздрогнуть и шумно втянуть воздух, всем телом подавшись вверх и обратно вниз. Размазав смазку снаружи, Шулейман сбросил пиджак на пол, расстегнул ширинку на брюках и поднял колени Тома повыше, шире разводя их.
Балансировать в такой позе на краю было непросто и не очень удобно. Держась одной рукой за ребро столика, Том завёл вторую руку за голову и, вывернув кисть, вцепился в зеркало.