- Можно кончать в тебя, или потом будет неудобно? – уточнил Шулейман.
Том кивнул: можно. Да, потом будет неудобно, мокро и липко… Но сейчас он не мог об этом думать. Придерживая его за бёдра, Оскар вошёл единым плавным и уверенным движением, замер на пару секунд, прижавшись, и двинулся в обратном направлении. Том стукнулся затылком об зеркало, резко закинув голову.
Одно слишком резкое, более сильное движение Оскара, и он соскользнёт со столика и непременно приложится затылком об край. Это будет больно и опасно, очень опасно…
Риск заводит. Заводит необходимость контролировать себя и держать мышцы напряжёнными, чтобы удержаться на краю и не опасть безвольной тряпичной куклой. Том снова ударился затылком об зеркало и получил наставление не биться головой и жаркий поцелуй под ухо.
Оскар закинул его ноги себе на плечи, сложив едва не вдвое. Пальцы сводило от усилий, с которыми Том держался за опору, и удовольствия. Зеркало нагрелось от контакта с его телом и тихо дребезжало от ударов.
Вдруг выйдя из него, вырвав из горла всхлип обиды, Шулейман дёрнул Тома в сторону, развернул, подтянул по отполированной гладкой поверхности трюмо к правому краю и уложил спиной на столик. Том и вздохнуть не успел, как снова ощутил наполненность и следующие за ней сминающие толчки, достающие в поясницу. Руки на бёдрах, удерживающие на месте, притягивающие обратно, сминающие кожу…
Трюмо опасно покачивалось.
Том повернул голову и столкнулся взглядом со своим отражением. Прямо перед носом у него были собственные бесстыдно огромные и чёрные зрачки, ярко-зацелованные губы и полный развратный космос во взгляде.
Он застонал от собственного вида; от всей этой ситуации; от того, что взгляд на себя, когда его трахают, подстегнул дополнительным острым удовольствием. И, зажмурив глаза, отвернул голову от зеркала.
Свадьба – нервное дело. А нервы обостряют и без того острые и переполняющие чувства. Без шансов удержать голову холодной и на плечах.
Кончая, Том больно ударился предплечьем об ребро столика и врезал кулаком по зеркалу – не разбил. И вскоре, паря где-то высоко и глубоко, в парной ватной невесомости, ощутил, что внутри стало более мокро.
Оскар вытер живот и грудь Тома, после чего заправил опадающий член в трусы и застегнул брюки, приводя себя в порядок. Том надел трусы, носки, брюки и рубашку, не застёгивая её, и обессилено опустился на край многострадального столика. Закурив, Шулейман протянул ему открытую пачку:
- Будешь?
Том отрицательно покачал головой и протянул руку: он не хотел целую сигарету, только пару крепких затяжек. Взяв сигарету из пальцев парня, Том обхватил губами фильтр – со вкусом и тёплом губ Оскара – затянулся и, выдохнув дым, вернул её.
Потом Том оделся полностью и обулся, Оскар помог ему завязать бабочку – Том не умел этого делать от слова «совсем».
- Успокоился? – спросил Шулейман, внимательно глядя в его лицо.
Том покивал. Помолчал и, подумав, произнёс:
- Интересно, что было бы, если бы ты попробовал меня так успокоить в самом начале, лет в семнадцать-восемнадцать?..
Это был скорее риторический вопрос, непонятно зачем озвученный. Но Оскар на него ответил:
- Увы, этот наиболее действенный способ успокоения не подходил для твоего случая. Хотя – как знать. Говорил же Гиппократ: «Подобное лечится подобным». Может быть, умеренно недобровольный хороший секс вылечил бы тебя от последствий совсем недобровольного и плохого.
- Если честно, до твоего прихода я думал об этом, - сознался Том. – Что в палате в центре, когда ты стянул с меня рубашку – помнишь? – ты не посмеялся надо мной, а обнял и приласкал.
Губы Оскара растянулись в довольной улыбке, и он привлёк Тома к себе:
- Мне определённо нравится твоя похотливость, - сказал и поцеловал.
Том ответил на поцелуй, но через пару секунд прервал его и упёрся ладонями в плечи парня:
- Если ты ещё раз меня успокоишь, я точно буду не в состоянии выйти к гостям и сказать правильные слова.
С лёгкой блуждающей ухмылкой на губах, Оскар засунул руку Тому сзади под пояс брюк и в трусы. Надавил на мягкие и податливые мышцы, вводя внутрь два пальца до половины и разводя стенки, пачкаясь в невысохшей смазке и собственной сперме, потёкшей по пальцам и по коже Тома. Том вдохнул со всхлипом от этого вторжения и ощущения вытекающей тёплой влаги – теперь точно трусы будут мокрые. Шулейман прижался губами к его уху: