- Почему вы были вдвоём? – спросил Том.
- Ты где-то пропадал с сомнительной компанией, а мне надоело сидеть в одиночестве, - пожал плечами Шулейман, не видя ни в чём своей вины. – Заодно проследил, чтобы твоя сестрёнка сидела на месте, ты же сам волновался по этому поводу. Вдруг у вас это семейное – находить неприятности на уязвимые части тела?
- И долго вы сидели?
Удивительно, но при всём том, что творилось внутри, у Тома получалось говорить спокойно. Правда, интонация у него была отнюдь не принуждённая, но Оскар не обратил на это внимания.
Оскар ответил:
- С твоего звонка.
Два часа… На протяжении двух часов они были только вдвоём… Ещё и пили. Почти бутылку коньяка вылакали, а Том помнил, как от него ведёт, и как ведёт себя Шулейман, когда его много в себя вольёт.
Каковы шансы, что всё невинно, и они всего лишь болтали? Том такого варианта не видел. Он видел, не хотел, не думал, но видел, как Оскар и Оили развлекаются – да хоть на этом диване! Воображение без подробностей, но очень живо рисовало эти картины. Руки, губы, одежда на пол… Оскар, Оили…
Том не мотнул головой, как обычно делал, чтобы сбросить неприятное или неразумное наваждение. Ничего неразумного он в своих подозрениях не видел. Наоборот – погрузился в него ещё глубже, он сам был этим наваждением.
Нужно узнать правду. Иначе сойдёт с ума. Уже сходит.
Оскар поднялся с дивана, переставил свой бокал на стол, и Том решительно подошёл к нему и без единого слова начал расстегивать пуговицы на его рубашки, следя взглядом за увеличивающимся участком голой кожи. Сам не знал, что ищет, но группа искомого была очерчена – следы. Царапины, укусы, засосы… что угодно.
Выдернув полы рубашки из джинсов, Том расправился с последней пуговицей и распахнул вещь.
- Если ты так намекаешь на секс, то я за, - весело сказал Шулейман, уже предвкушая и мимоходом думая, потащить ли Тома сразу в спальню или не заморачиваться и для начала обойтись диваном.
- Нет, - односложно ответил Том и, стянув рубашку с рук парня, обошёл его.
На спине, как и на торсе, никаких говорящих или хоть каких следов не было. Только три уже зажившие царапины под правой лопаткой, но это от его, Тома, ногтей.
«Штаны».
- А на что тогда? – поинтересовался Шулейман, вертя головой следом за перемещениями Тома вокруг него, как вокруг Солнца.
Том проигнорировал вопрос, снова обошёл его и взялся за пряжку ремня, будучи уверен, что уж под штанами он что-нибудь точно найдёт. Что – загадка.
Он не думал, что делает и как это выглядит. У него крыша отъезжала.
- Подожди… - проговорил Оскар. – Ты что, опять приревновал меня к сестре? Котомыш, ну ты даёшь! – весело воскликнул он. – Мне повторить то, что я говорил в прошлый раз?
Он улыбался и находил ситуацию и поведение Тома забавным. Том дёрнул ремень из петель с такой силой, что Оскар, не ожидавший этого, покачнулся, после чего нахмурился и недоумевающе посмотрел на Тома.
- Думаешь, я переспал с Оили? – с этим вопросом Оскар взял руку Тома, чтобы забрать свой ремень.
Том вырвал руку и, вскинув голову, впервые за вечер посмотрев Оскару в глаза, впившись в них прожигающим взглядом, поднял сжатый в кулаке, сложенный петлёй ремень к его лицу, едва не шипя:
- Если я узнаю, что ты…
Шулеймана всегда завораживал вид Тома в порыве гнева, но в эту секунду он не смог залюбоваться, потому что взгляд Тома – жгучий и одновременно стальной, тяжёлый, как чёрная дыра, его поведение, речь, всё в нём коробило. Это был даже не Джерри. Это нечто большее, большее, чем каждый из них мог быть по отдельности. И это пугало темнотой неизвестности.
- Понял, - сказал Оскар. – Если я тебе изменю, ты меня задушишь. Или выпорешь? Впрочем, меня не устраивают оба варианта, - он снова попробовал забрать у Тома ремень.
Том снова вырвал руку, отошёл. Дышал шумно, сверкал глазами, сжимал челюсти и ремень в кулаке.
- Почему она? Если бы ты выбрал кого-нибудь другого, мы могли бы втроём… Но я же не могу со своей сестрой?! – Том всплеснул руками и через две секунды, зажмурившись, простонал: - Господи, что я говорю?..