- Ты очень фотогеничный, - сказал Том через несколько минут; он отщелкал уже более десятка кадров.
- Я? – вновь удивился Марсель, посмотрел на него. – Нет, я самый обычный и я не очень хорошо получаюсь на фотографиях.
- Если человек плохо получается на фотографиях, то дело не в нём, а в фотографе, - со знанием дела сказал Том. – Любого можно сфотографировать так, что он будет красивым. А ты сам по себе красивый и интересный, тебя фотографировать вообще легко.
Том снова поднял фотоаппарат, сделал снимок и протянул задумчиво:
- Света бы… - он поднял взгляд к люстре, в которой горели только две не самые мощные лампочки.
- У меня есть ещё лампочки, могу вкрутить, - предложил Марсель. – Просто я люблю полумрак; на работе постоянно работают люминесцентные лампы, и под конец дня у меня устают глаза от яркого белого света.
- Нет, не надо, - качнул головой Том. – Я потом добавлю света. И насыщенности…
Марсель потянулся за солью, стоявшей на крышке шкафчика, отчего у него немного задралась футболка, обнажая кусочек шрама на спине. Том моментально зацепился за него взглядом, но уже не с профессиональным интересом.
- У тебя на спине… Это шрам?
Марсель спешно поправил майку и, не поднимая взгляда от сковороды, ответил:
- Да. У меня их несколько.
Том отложил камеру на стол и подошёл к нему. Сомневался, жевал губу, мялся – по себе знал, как это – но всё же попросил:
- Можешь показать?
Показалось, или Марсель чуть вздрогнул? Но он ничего не сказал и стянул красную футболку через голову, взъерошив короткие русые волосы. У него на спине, очерчивая линию позвоночника, выделялись два впечатляющих широких шрама, были и другие рубцы, менее объёмные.
Марсель напряжённо комкал в пальцах ткань майки, оставленной на руках, и не хотел оборачиваться. Том поражённо скользил взглядом по загорелой спине, исполосованной шрамами. Протянул руку и коснулся кончиками двух пальцев левого рубца у позвоночника. Тут Марсель ощутимо вздрогнул и, обернувшись через плечо, но не посмотрев на Тома, сказал:
- Они ужасны, знаю.
- Не хуже, чем мои, - ответил Том и убрал руку, отступил на шаг. – Они у тебя после операции?
- Да. Меня всего изрезали, пока ставили на ноги. Но шрамы намного лучше, чем паралич. – Марсель надел майку обратно.
Том оставил фотоаппарат лежать на столе и вернулся к плите. Готовящееся блюдо уже не требовало особых усилий, тем более двойных, но Марсель не отходил от него и периодически перемешивал, а Тому больше нравилось стоять рядом, а не где-то там. В следующий раз, когда пришло время поработать лопаткой, Том забрал её и сам перемешал.
- Ты, наверное, дома воюешь с прислугой за место у плиты, - шутливо сказал Марсель.
- Иногда. Но с Жазель можно договориться: против того, что я готовлю на себя, она вообще ничего не имеет, а когда я её отсылаю с кухни, она доверяет моему слову и не идёт спрашивать у Оскара, освобождает ли он её от этой обязанности. И хорошо, что не спрашивает, - Том посмеялся. – Потому что Оскар не очень-то доверяет моим кулинарным способностям и вообще не понимает, зачем готовить самому, если есть прислуга. Но обычно у него нет выбора, он приходит на кухню и становится перед фактом, что завтрак/обед/ужин – моих рук дело.
- Да ты домашний тиран…
- Просто мне всё это чуждо. Я сам всё могу, почему бы мне этого не делать, если мне нравится? Другой вопрос – уборка. Заниматься ею мне не в удовольствие, но при необходимости и это я тоже могу. Кажется, для меня нет ничего невозможного после того, как я в одиночку поддерживал порядок в квартире Оскара, - Том снова посмеялся и затем, почесав висок, произнёс со смущённой улыбкой: - Я так много говорю… Наверное, я тебя уже достал.
- Нет, ничуть, - честно ответил Марсель, качая головой. – Мне нравятся живые и разговорчивые люди. Я сам не слишком болтлив, особенно на первых порах знакомства, и с теми, кто в большей степени молчалив, мне сложно и неловко. А с тобой мне с самого начала было просто.
Он сказал и тут же пожалел о последнем предложении, сорвавшемся с губ личном откровении. Вроде бы ничего такого, но… Марселю не понравилось, как это прозвучало. Но он не солгал, несмотря на то, что терялся рядом с Томом, с ним с самого начала было легко, общение с ним протекало безо всякого напряжения, не возникало тяжёлого, неловкого молчания и не было мыслей о том, что уместно говорить, а что нет. Диалоги сами собой плелись, приятно и душевно, а если задумывался над тем, что говорит, то в основном постфактум – жалел об очередной сказанной глупости или неоднозначной реплике.