Шулеймана-старшего кольнуло угрызением совести. Действительно, он давно, ещё с того времени, когда Оскар был ребёнком, привык к тому, что сын – оторви и выбрось, жил с этим убеждением, всё пропускал через его призму и не ждал от него ничего нормального. Говорил, что ждёт, что хочет, чтобы он изменился, думал так, но на самом деле не ждал, не верил.
Из динамика донеслось окончание высказывания сына:
- Понятно всё. Не стоило и предлагать. Когда-нибудь в другой раз повидаемся. Может быть…
- Нет, подожди, - остановил его Пальтиэль. Вздохнул. – Извини, Оскар. Конечно я хочу с тобой встретиться. Когда ты хочешь приехать?
Оскар довольно ухмыльнулся. Ход сработал, папа почувствовал себя виноватым и пошёл на попятную. Он бы и так и так приехал, но вариант, где папа его ждёт, ему нравился больше.
- Сегодня или завтра мы приедем.
- Мы? – переспросил Пальтиэль.
- Да. Я и Том.
«Начинается… - прикрыв глаза, с протяжным выдохом подумал Шулейман-старший. – Нет, не начинается – продолжается».
- Тому обязательно ехать с тобой? – спросил он.
- Да. Мы встречаемся, у нас всё серьёзно, и я хочу показать ему дом. Между прочим, я у него дома был и даже ночевал.
- Да, я в курсе. Это было очень неосмотрительно с твоей стороны.
- У Тома обычная семья, не представляющая никакой опасности, - парировал Оскар. – Представляешь, его родители женаты уже двадцать пять лет или больше и никто ни от кого не сбежал и не сбегал! Удивительно, правда?
Пальтиэль проглотил эту поддёвку и ответил нейтрально:
- Да, удивительно. В наше время велик процент разводов.
- Видимо, всё-таки не в деньгах счастье.
- Скажи это себе, когда захочешь новую машину.
- Обязательно. Но, если я пересяду на эконом-класс, не ты ли первым начнёшь скрипеть зубами и говорить, что я тебя позорю?
Это Шулейману-старшему было нечем крыть. Он бы чувствовал себя униженным и неполноценным, если бы его единственный ребёнок, которому он может дать и всегда давал всё, всё отринул и вёл жизнь средней посредственности.
Оскар не ждал ответа, посмотрел на часы на левом запястье: стрелки показывали за полдень, и сказал:
- Лучше приедем завтра. К обеду. Или ты уже не хочешь нас принимать?
- Хочу. Но я бы предпочёл, чтобы ты приехал один.
- Но я приеду с Томом, - отрезал Оскар. - Привыкай к тому, что мы вместе, и это, вероятно, навсегда.
Пальтиэль не стал ничего говорить. Не видел в этом сейчас смысла. Всё уже не раз сказано и оговорено. Но почему-то Оскар продолжал упрямо гнуть свою линию… Точно как он сам когда-то. Но у него хотя бы были искренние чувства, чувства, которые сильнее разума, сильнее желания жить. А у Оскара… Пальтиэль никогда не мог понять, играет сын или нет. У Оскара не было грани между правдой и позёрством, вся его жизнь в некотором смысле была игрой, азартной игрой.
***
До Парижа добрались самолётом, а после пересели на машину, чтобы доехать до элитного пригорода Нёйи-сюр-Сен, где, в некотором отдалении от него, проживал Шулейман-старший и некогда Оскар.
У Тома открылся рот от одного вида особняка за огромным, царским забором. Это был настоящий дворец, Том не мог назвать его никак иначе.
Охрана, огромная территория – и это только то, что Том мог видеть от ворот - блеск, размах, монументальность. Том силой воли заставил себя закрыть рот, старался не вертеть головой по сторонам, но всё равно вертел. Хотел втянуть голову в плечи и повернуть обратно, сбежать, пока его никто не увидел. Но пошёл за Оскаром, который уже успел непринуждённо переговорить с охранником, встретившим их, и направился к крыльцу.
Первым делом при пересечении порога взгляду представал холл округлой формы, поражающий своим простором. По периметру были расставлены несколько диванов с круглыми столиками для не очень важных и особо близких гостей, которых не обязательно обхаживать, как положено, и вести дальше. В центре лежал огромный ковёр, непокрытая часть пола слепила начищенной, безукоризненной чистотой. Справа располагалась широкая лестница на второй этаж. Куда-то вели двустворчатые двери благородного тёмно-красного дерева. А потолок был столь высок, что нужно было запрокинуть голову, чтобы увидеть его. Том не запрокидывал.