- Тоже? – Пальтиэль посмотрел на Тома. – Я не говорил, что считаю тебя неподходящей партией.
- Но вы ведь так думаете? Я всё понимаю. Как минимум потому, что я тоже мужчина.
Шулейман-старший подумал, что, может быть, Том не такой уж наивный дурачок. Потому что он всё понимал – правильно – и рассуждал о своём несоответствии, что должно его расстраивать или злить, спокойно и разумно.
- Стоп-стоп-стоп! – поднял руки Оскар и повернулся к Тому. – С каких это пор ты считаешь, что не подходишь мне?
- Я всегда так считал. Помнишь, я ещё до начала наших отношений сказал: «Зачем тебе я, если есть другие?». Я это и имел в виду.
- Тогда почему ты сходишь с ума от ревности всякий раз, когда я общаюсь с кем-нибудь?
Том сразу не нашёл, что ответить. Не говорить же: «Потому что не имеет значения, что я думаю, я тебя никому не уступлю! Ты не можешь уйти от меня. Только я м…». Если можно прикусить мыслям язык, то Том сделал это прямо сейчас.
- Одно другому не мешает, - ответил Том. – Может быть, я потому и ревную, что не уверен в себе и своём положении?
В принципе, похоже на правду. В принципе, может, так оно и есть: на месте Оскара, при таком выборе, Том бы не выбрал себя.
Вот теперь Пальтиэль верил, что между ними всё по-настоящему. Это читалось во взглядах, интонациях, электрическом поле. И он не знал, что с этим делать. Хотелось сию секунду просто вычеркнуть Тома, чтобы его никогда не было в их жизни. Но он не Бог, и машины времени у него тоже нет, чтобы вернуться в прошлое и помешать встрече Оскара и Тома.
После обеда Оскар взялся провести Тому экскурсию по дому. Том не видел в этом необходимости и счёл неудобным, но после первой комнаты понял, что это действительно экскурсия. Как по музею. Но здесь всё можно трогать и можно быть как дома, по крайней мере, именно так сказал ему Оскар.
В коридоре на втором этаже Том остановился напротив картины, в которой удивительным образом сочетались яркие, жизнерадостные краски и мрачный тон (настроение?). Казалось, что где-то видел её, слышал про неё, но никак не удавалось вспомнить.
- Жак Флорест, - подсказал Шулейман, встав рядом. - Папа не любит современное искусство, не понимает его, но конкретно этого художника считал достойным уважения. Это была его последняя картина, в две тысячи шестнадцатом году, после её окончания, он покончил с собой.
Том вспомнил. Две тысячи шестнадцатый год, конец октября, он тогда уже жил у Оскара и мельком видел эту картину в новостях. Там говорилось, что ушёл из жизни всемирно известный нидерландский художник французского происхождения, его тело нашли в петле в нескольких метрах от его последней картины под названием «Счастливый день».
Стало неуютно и будто бы холоднее. Не потому, что человека, который создал это произведение искусства, уже нет в живых, а потому, что он сам лишил себя жизни.
- Может быть, когда-нибудь ты тоже создашь что-то такое, - задумчиво проговорил Оскар, скользя взглядом по полотну. – Судя по тому, что я видел, у тебя имеется определённый талант.
- Чтобы закончить так же? – Том посмотрел на него и мотнул головой: - Нет, лучше я останусь фотографом. Фотографы никогда не сводят счёты с жизнью.
- Ага, фотографы всегда имеют любовника… - с недвусмысленной ухмылкой сказал Шулейман.
От щипка всеми пятью пальцами за попу Том вскрикнул, подскочив на месте, и припустил вперёд. Но через четыре метра остановился. Негоже бегать по чужому дому, тем более по такому. На шум выглянула одна из горничных, ответственная за эту часть дома. Оскар одним движением руки отослал её обратно за дверь.
Том периодически трогал стены. Эта была своеобразная привычка-ритуал – каждый раз, когда оказывался в новой квартире, доме – любом жилье, хоть как-то относящемся к нему, ему было необходимо потрогать стены, познакомиться с ними тактильно.
Оскар называл каждую комнату и что-то рассказывал о ней, рассказывал о предметах, на которые Том обращал внимание. В основном Том обращал внимание на предметы искусства – их было немного, Пальтиэля никак нельзя было назвать коллекционером, но они были очень грамотно размещены в доме. Единственной слабостью Шулеймана-старшего были ковры, поэтому крайне мало где можно было увидеть полностью непокрытый пол. Но и это скорее не слабость, а прихоть из соображений личного комфорта, которую он мог себе позволить – ему не нравилось в своём доме ходить по голому полу, о который стучат каблуки.