У Тома невольно промелькнула мысль, как сложно, должно быть, всё это мыть…
Шулейман открыл очередную дверь, пропуская Тома вперёд, и, зайдя следом, обвёл рукой помещение, отличающееся по стилистике от всех прочих:
- Это была моя комната.
Том удивлённо обернулся к нему и затем обвёл взглядом комнату. В ней ощущалось что-то знакомое, она представляла собой нечто пограничное между общим стилем дома и квартирой Оскара, но в незавершённом варианте, более юном, подростковом.
- Здесь всё осталось так же, как было при мне, - добавил Оскар, подтверждая предположение Тома о юношеском духе комнаты.
Ведь он с концами покинул отчий дом в восемнадцать лет, будучи юным парнем, вчерашним ребёнком, и с тех пор ничего в этой комнате не менялось. Она сохранила то, каким он был двенадцать лет назад.
В том, что Оскар привёл его сюда, для Тома было нечто щемящее, тёплое, пронзительно откровенное. Это говорило об особом отношении, о том, что он готов, хочет поделиться своей жизнью - не только настоящей, но и прошлым. Хочет показать больше, чем он есть сейчас, самое сокровенное – детство.
Но Том испытал не радость, не восторг или интерес, не благодарность, а неясные, но пронзительные, протянувшиеся нитью насквозь через грудь, тоску и чувство вины. Потому что ему нечего дать взамен. В доме, где он вырос, живёт другая семья, от него и Феликса там ничего не осталось. А дом в Хельсинки – это родительский дом, дом его семьи, но не его, там нет ничего, принадлежащего ему и о нём.
- Оскар, почему ты решил показать мне свой дом?
- Чтобы ты его увидел, - пожал плечами Шулейман. – И… - он замолчал.
Том и так всё понял. Понял, что верно почувствовал, угадал, что двигает Оскаром. От этого стало паршиво, и Том отвернулся, делая вид, что разглядывает обстановку. Потому что дело даже не в том, что ему нечем ответить Оскару. Он мог бы показать Оскару дом, в котором они с Феликсом жили. Неважно, что там уже другие люди, что всё сменилось, там всё равно есть его частица, осталось его детство, стены его комнаты. Едва ли бы их не пустили – его же пустили, а Оскар вообще может договориться с любым человеком. Но Том съездил туда один и на этом закрыл вопрос.
Дело не в отсутствии возможности. А в том, что Тому просто не приходило в голову сделать то, что Оскар для него делает.
Том прошёл вперёд, к застеленной кровати. Скользнул взглядом по белым подушкам, наполовину выглядывающим из-под подвёрнутого покрывала; по прикроватной тумбочке с тремя журналами, лежащими неровно внахлёст. Потом подошёл к светлому письменному столу, провёл по нему пальцами; почему-то казалось, что на столешнице должна быть пыль, но она была совершенно чистой.
Он думал, что должен дать что-то взамен, сделать ответный шаг навстречу. Но ничего не шло в голову. Разве что одно. Том тянул до последнего и, когда они собрались пойти дальше, решился, спохватился, понимая, что если промолчит сейчас, то потом рот точно не откроет.
- Оскар, подожди! – Том поймал его ладонь у порога. – Я должен кое-что тебе рассказать.
Шулейман чуть кивнул верх, показывая, что слушает.
- Я… - Том замялся, глядя ему в глаза. – Спасибо за то, что привёз меня сюда.
Совсем другое хотел сказать. Хотел рассказать, что планирует продолжить карьеру модели, что скрыл, но слова застряли в горле. Что-то внутри, сильное, директивное и подозрительное, требовало не раскрываться. Карьера была личным делом Тома, независимым от Шулеймана, такой же не касающейся их двоих частью жизни, как дружба с Марселем, и Оскару было совсем не обязательно знать о том, что происходит на той стороне жизни Тома. Так считало что-то внутри – половина души. Она словно боялась, что, если впустить Оскара всюду, пострадает независимость, он вмешается в планы, и они перестанут быть сугубо личными, приятными душе.
- Пожалуйста, - ответил Шулейман и хотел выйти в коридор, но Том снова схватил его за руку.
- Оскар, стой! Я хотел сказать другое. Точнее не только то, что сказал, - быстро проговорил Том, не давая себе возможности передумать, давя ту, независимую половину души.
Но слова снова застряли в горле. Две части души вошли в противостояние, которое ощущалось давлением изнутри во всём теле.
«Хочешь быть крысой?! – мысленно обругал себя Том. – Но у Джерри были причины для того, чтобы многое скрывать. А какие причины у тебя?!».