Том бесил его, совершенно не подходил ему и съедал нервы одним фактом своего существования, а теперь ещё и происходящими в нём изменениями. Но когда он вот так приходил и доверительно устраивался под боком вне зависимости от того, что было до, внутри теплело, и на губы выплывала не ухмылка, а улыбка.
Его хотелось обнимать и беречь.
Кто бы мог подумать, что пучеглазое недоразумение способно вызвать в нём такую нежность? Кто бы мог подумать, что он в принципе способен на такую нежность?
У судьбы, безусловно, отменное чувство юмора.
И не зря любовь входит в регистр международной классификации заболеваний, в раздел «психические». Она столь же необъяснима, сильна и неподвластна разуму, поселяется в каждой клетке тела навязчивой потребностью и меняет тебя.
«F63.9 Расстройство привычек и влечений неуточнённое…».
Глава 2
Глава 2
Мой разум убит и теряет контроль,
Не чувствует жизни, но чувствует боль.
Я откроюсь тебе, отведешь ли ты взгляд?
Я раскаюсь во всем, ты обманешь меня?
Ai Mori, Voices (Motionless in white cover)©
Кухня была погружена в мертвенную тишину, шум улицы не долетал, его гасили закрытые окна, и со стороны квартиры тоже не доносилось ни единого звука.
Том застыл с ножом в руке. Его обуяло необъяснимое чувство, чем-то похожее на «это уже было», но другое, но оно не тревожило. Сознание было спокойным, кристально ясным, все мысли смолкли. Он смотрел на гладкое острое лезвие, которое, сверкая зеркалом, отражало льющийся с потолка ламповый свет. Рукоять идеально легла в ладонь, чувствовал её каждым миллиметром кожи и мышц под нею, будто в собранном напряжении перед… Перед чем?
Обычный кухонный нож. Но в случае необходимости он может стать смертоносным оружием, способным пробить грудную клетку. Или вспороть горло.
Словно в трансе – в осознаваемом трансе, Том поднял руку с ножом и, повернув кисть, медленно разрезал по горизонтали воздух. В точности повторил движения Джерри, когда тот перерезал Паскалю горло; стоял на таком же расстоянии от кухонных тумб совершенно другой кухни, на таком же удалении от подставки под ножи – на расстоянии не полностью вытянутой руки.
Внутри разверзлась чёрная, густая, точно смола, трясина, и со дна поднялись картины, проникли в сознание. Том увидел, как убил Паскаля. Увидел не видением, не вспышкой в голове, а обычным ясным воспоминанием. От своего лица.
Видел в своей голове, как взял из держателя нож, как замахнулся и одним точным, стремительным, подсекающим движением перерезал Юнгу горло. Как брызнула кровь, тёплыми каплями обдав одежду и лицо. Как опекун упал на пол, пытался подняться и тут же валился обратно, в шоке тянул руки то к нему, то к мобильному телефону, помнил его предсмертные хрипы и взгляд, от которого отводил глаза, и как кровь заливала пол. Невозможно много крови было. Помнил, как смотрел на безжизненное тело не чужого ему человека, замершее в огромной, лоснящейся, алой луже.
Замелькали реальности, на миллисекунды настоящее подменялось прошлым, той кухней в «семейном гнёздышке», покрашенном снаружи в нежно-голубой цвет. Залитым кровью полом, кровавыми следами собственных ног после того, как вляпался в тёмно-красное, страшное, знаменующее ещё одну – ненужную, нежеланную смерть.
Психика не могла перестроиться мгновенно, ей требовались хотя бы секунды, чтобы запретное, изолированное встроилось в основную и общую структуру, слилось с сознанием единственной личности.
Том опёрся свободной рукой на тумбочку. В расширенных зрачках отражалась ломка сознания и движение глубинных несущих стен психики, бывших проницаемыми лишь с одной стороны, надёжно отделяющих «хранилище Тома» от «хранилища Джерри».
«Джерри…»…
«Меня зовут Джерри…»…
Это было что-то далёкое, то, для чего время ещё не пришло.
Том хватанул ртом воздух и вцепился похолодевшими пальцами в ребро тумбы.
Психика справилась за шесть секунд, перестала бурлить, двигаться. Сознание вновь стало ровным и спокойным. А память осталась, она отныне принадлежала ему.
Том понимал, что это воспоминания Джерри, его деяние, но ощущал его и своим тоже, не потому что руки и всё тело его, по-другому, глубже, сложнее, абсолютнее. Мог отделить его от себя, но чувствовал за двоих.