С Оскаром не считается. Это по-прежнему аксиома.
В голову пришла неожиданная мысль: как это могло бы быть с кем-то другим? Том закрыл глаза и попробовал себе это представить, не кого-то конкретного, даже не собирательный образ – в голове была только темнота с печатью «другой человек». Другой мужчина, потому что вообразить себе женщину в происходящем не получалось.
Том застонал и схватил Оскара за задницу, вжимая глубже в себя. А после впился в его спину ногтями и провёл снизу вверх, оставляя на коже болезненные кровавые борозды. Шулейман шикнул, перехватил его руку и опустил рядом с головой, мягко прижав к постели.
- Тебе следует чаще ходить на маникюр и просить, чтобы ногти делали максимально короткими, - произнёс он, остановившись. – Конечно, царапины – это признак страсти, но это неприятно.
Том дёрнулся под ним, всхлипнул – остановка ощущалась невыносимой, мучительной. Он сжал мышцы, подстёгивая к продолжению. Оскар вновь шикнул от резкого, одурительного сжатия и, наклонившись к лицу Тома, сказал с усмешкой:
- Провокация не сработала.
Том снова сжал мышцы, несколько раз, уже не в качестве провокации, а для того, чтобы ощущать какое-то движение и чтобы член внутри задевал нужное место. Оскар подался бёдрами назад и, выйдя из него, снова опустился сверху. Том открыл глаза и, нахмурив брови и надув губы, посмотрел на него с обидой. Внезапная пустота в распаленном, жаждущем дойти до пика удовольствия теле была очень неприятна.
- У нас достаточно времени. Не торопись, - сказал Шулейман. – Секс это тоже искусство.
Он покрывал деликатными поцелуями скулы Тома, лицо. Взял его за подбородок, словно желая поцеловать, но в последний момент увеличил расстояние между ними. Когда он снова приблизился, Том потянулся за поцелуем, но не получил его. Так и играли, изводили себя, но вместе с тем удивительным образом успокаивалось необузданное желание, оно оставалось таким же жгучим, острым, даже более концентрированным, но стало подконтрольным. Обменивались теплом и дыханием, едва-едва, невесомо – так, что било током – касались губами и наконец дошли до поцелуев, но поверхностных, бесконечно недостаточных.
В конце концов Оскар поцеловал Тома по-настоящему, но через четыре секунды отстранился и перевернул его на живот. Неторопливо провёл ладонями вверх от коленных впадин и развёл Тому ягодицы. Обвёл подушечкой пальца влажный, закрытый вход и ввёл внутрь всего на одну фалангу – издевательски мало! Том подался бёдрами назад, но опоздал, Оскар уже убрал руку.
Шулейман развёл Тому ноги шире и сел выше, несколько раз провёл головкой ему от места, где ягодицы размыкаются, до мошонки и вошёл, налёг сверху, накрывая, придавливая собой. Но это была приятная тяжесть. Не спеша начать движение, Оскар повернул лицо Тома к себе и поцеловал, и наконец-то начал, продолжил.
Снова эта мысль: как могло бы быть с другим? В горячечном пыле она была поразительно ясной и единственной. Том снова представил, так, не лицом к лицу, это было куда проще делать. В этот раз представил конкретного другого – Миранду, по тому же принципу, по которому думал некогда о Виве – потому что он был последним, с кем общался.
Воображение рисовало всё живо, так живо, что оно подменяло реальность. Том понимал, не забывал, где он и с кем, но в голове у него было другое. То, что рисовал себе и проживал не вызывало ни отвращения, ни отторжения, не заставляло сжаться.
Том не ужасался себе и не стыдился, даже не думал и не чувствовал, что должен. Не считал, что это сродни измене и в некотором смысле даже хуже. Он продолжал получать удовольствие. Думая о другом. А перед оргазмом и тем более во время сознание вынесло, и всё это перестало иметь значение.
Оскар позволил Тому перевернуться на спину и снова опустился сверху. Долго разглядывал его лицо и, взяв его в ладони, запутавшись кончиками пальцев в растрёпанных волосах, сказал:
- Знаешь, что странно? Я не могу представить свою жизнь без тебя.
Тому от его неожиданного, задумчивого откровения стало страшно, и что-то в груди сжалось. Шулейман продолжал:
- Не конкретно сейчас. Я пытаюсь представить свою жизнь в те периоды, когда ты был со мной, если бы тебя не было, и ничего не приходит в голову – только ничего не значащие, автоматические действия.