- Я тоже не могу, - сказал в свою очередь Том. – Но мне и нет смысла представлять. Меня бы не было, если бы ты меня не спасал.
- Был бы, - уверенно возразил Оскар.
- С чего ты взял?
- Просто знаю.
- Я бы не выжил, - покачал головой Том.
- Выжил, - стоял на своём Шулейман. – Знаешь, почему? – он наклонился к лицу Тома, на губах играла усмешка. – Потому что коты невероятно живучие твари, похлеще крыс. А ещё у тебя на подхвате был Джерри, а уж этот точно нигде не пропал бы.
- Ага, - в его духе ответил Том. – А ещё у меня девять жизней и даже моего скудоумия не хватило бы для того, чтобы их все израсходовать.
- Это тоже.
Том обхватил бёдра Оскара ногами и перевернул их, усаживаясь сверху. Прижал его руку около головы, переплетя их пальцы, и, с вызовом глядя в глаза, сказал:
- Знаешь что? А я не хочу представлять, какой могла быть моя жизнь без тебя. Потому что сейчас я счастлив. У меня нет никакого желания знать, что было бы «если». Мне слишком нравится то, что есть. Никогда в жизни я не был абсолютно счастливым, таким, как теперь. Мне даже не мечтается ни о чём. А если что-то есть, то это не мечты, а – планы.
Глава 11
Глава 11
Ты целуешь, а потом царапаешь плечи;
Ты смеешься, говоря жестокие вещи.
Ты уходишь навсегда, но в этот же вечер
Просишь заехать за тобой.
Ты флиртуешь в магазинах и на заправках,
Для меня же - миллион запретов и правил.
Так не будет: или рамки, или на равных.
Дима Билан, Монстры в твоей голове©
На одном из летних, проходящих в июне, показов Том всё-таки прошёл на каблуках. На одном, потому что сглазил: во время разворота умудрился оступиться и подвернул лодыжку. Медицинская помощь не потребовалась и боль уже через день прошла. Но Маэстро счёл травму достаточно весомой причиной для того, чтобы позволить Тому ходить в обуви на плоской подошве или босым в зависимости от демонстрируемого наряда.
«Если бы я не подвернул её на самом деле, это стоило бы сыграть», - подумал тогда Том.
У Тома по-прежнему не вызывало приязни то, что надо было на себя надевать – ему категорически не нравилось надевать женские купальники. Даже с платьями он примирился, а с купальниками – не мог. Джерри тоже считал женские купальники на себе перебором. Но молчал. Том тоже молчал.
На одном из показов проходя по подиуму, Том вдруг осознал кое-что удивительное, шокирующее, но в приятном смысле, взрывающее устои его суждений о себе. Ему это нравится – нравится показывать себя, нравится, что все глаза в зале устремлены на него, что все эти люди смотрят внимательно, с интересом, восхищением. В конце подиума он – как надо – покрутился, поулыбался всем и никому и, не переставая улыбаться, но уже себе, ушёл за сцену с восхитительным чувством дыхания полной грудью и полёта. С чувством, что лопнул и отвалился ещё один слой сковывающей его кроваво-грязевой корки. Чувством гусеницы, наконец-то ставшей бабочкой.
В повседневной жизни Том по-прежнему был обычным милым парнем, не уделял своему внешнему виду много внимания, не выряжался и не считал себя самым красивым. Но он мог быть и совершенно другим. Мог быть уверенным, сиять, приковывая к себе взгляды, идеально улыбаться без претензии на фальшь и стрелять глазами на поражение, на самом деле ни в кого не целясь, но давая иллюзию того. Для Тома это было сродни захватывающей игре, и он наслаждался ею. Наслаждался новым уровнем себя, о существовании которого не подозревал.
Шулейман соизволил присутствовать в зале лишь на одном показе. И немало удивился, увидев, как ведёт себя его стеснительный мальчик. Потом, так же легко, как делал это в другую сторону, перекинувшись в свою обычную личину, Том ответил на его вопросы, что это просто работа, которую он должен сделать. Никому не нужна зажатая, смотрящая в пол модель. И если не накручивать себя, то это может быть интересно и весело.
Из всего увиденного и услышанного Оскар сделал пока не окончательный вывод, что в Томе начинают проявляться черты демонстративного типа личности. Типа, который был ярко выражен у Джерри, любителя спектаклей везде и всюду.
Жаль, подумал тогда Оскар, что он так и не узнал, каков Джерри на самом деле и уже нет никакой возможности это узнать. Едва ли есть хоть одна тысячная процента вероятности, что тот вёл личный дневник – если только у себя в голове. Было бы не лишним знать, каким он был под всеми слоями грима и масок – чтобы знать, к чему готовиться.