Он раскрыл левую ладонь и посмотрел на неё. Помнил, как [Джерри] резал ладони, чтобы скрыть следы преступления и предстать тоже жертвой. Как стискивал зубы, чтобы не закричать, потому что было больно, очень больно.
Если очень присмотреться, на ладони можно было разглядеть тонкий, длинный, еле-еле заметный белый шрам, которого никогда не замечал. То же самое было на второй ладони, Том посмотрел и на неё, переложив нож в левую руку.
Чувствовал страх пятнадцатилетнего ребёнка, который загнан в угол и вынужден убить. Страх ребёнка, который, по сути, не плохой, но он защищал себя и самое дорогое, защищал слабого, которого некому больше защитить, некому помочь и дать жизнь. Которого носил в сердце, в себе, как в самой надёжной колыбели.
Том машинально коснулся маленького шрама над сердцем, скрытого под тканью футболки. Как это часто делал Джерри.
Он давно уже пересмотрел своё отношение к Джерри и не судил его. Но сейчас понял его, почувствовал. Чувствовал в себе и как своё то, что было у него в голове и на душе.
Том не знал, что Джерри способен испытывать страх, это чувство слабых и уязвимых никак не вязалось с ним. Но ему было страшно, он был в отчаянии, но не таком, какое не единожды испытывал Том – лихорадочном, отключающем разум. Его отчаяние было хладнокровным, в нём были всего две альтернативы: умри или убей.
- Ты чего завис? – спросил Оскар, который уже минуту как наблюдал за Томом со спины.
- А? – Том обернулся к нему.
- Чего завис, спрашиваю? Ещё и с ножом в руках.
- Думаю, чего бы мне перекусить. Не могу определиться, - ответил Том и, отмерев, подошёл к холодильнику, открыл его и сделал вид, что изучает ассортимент.
Это был благовидный предлог отвернуться и спрятать глаза, по которым можно было распознать ложь и утаивание.
Вроде бы – всё буднично, Том пришёл поесть, он же вечно голодный. Но отчего-то Шулейману не верилось, что всё именно так. Он сложил руки на груди и прислонился плечом к стене, продолжая следить за движениями Тома.
Том развернулся к нему:
- Оскар, может быть, поужинаем? – спросил он, уводя внимание от первоначальной темы.
- Мы уже ужинали.
- Я часто ужинаю дважды, - пожал плечами Том, уточнил: - Раньше часто так делал. И сейчас что-то проголодался и лучше поесть вдвоём. Ты как?
- Я не хочу есть.
- Жаль, - Том вздохнул и отвернулся обратно к холодильнику; нож он так и держал в руке.
- Какой-то ты… нервный. Или мне кажется? – Шулейман сощурился. – В чём дело?
Том снова обернулся, смерил его взглядом и ответил:
- Я хочу есть, но не знаю, чего именно хочу. Меня это раздражает.
Он не думал, зачем врёт, это получалось на автомате. А если задуматься – не хотел рассказывать, что в нём пробудился кусочек памяти Джерри, по крайней мере, пока не хотел, боялся признаться, сам не ведая, из-за чего.
А Оскара напрягало и раздражало то, что он чувствовал, что Том лжёт, но не мог подобрать ни единого объяснения такому его поведению. С чего бы ему врать о том, что хочет и собирается есть?! Для чего ещё он мог прийти на кухню и чем таким мог тут заниматься, что необходимо скрыть?!
- Посидишь со мной? – спросил Том, достав из хлебницы хлеб для тостов.
- Нет. Ешь и приходи ко мне, - ответил Шулейман и, развернувшись, вышел с кухни.
Решил не действовать с наскока, а выждать и потом уже, если придётся, взять запаршивевшего котёнка за шкирку и ткнуть носом в его дела.
Тому было гадко от себя, но он испытал облегчение от того, что Оскар ушёл. Потому что на самом деле хотел сейчас побыть в одиночестве, ему нужно было подумать, осмыслить то, что произошло, что оно значит, и себя с этим включением.
Он посмотрел на нарезанную буханку хлеба на тумбочке. Действительно хотел перекусить, для того и пришёл на кухню и взял нож. Но сейчас аппетита уже не было, как будто что-то переключило тумблер, отвечающий за голод, и было такое чувство, что желудок закрылся и пищу просто не примет.