- Привычнее – когда акула ест человека? – усмехнулся Шулейман. – Считай это местью. Причём местью незаслуженной – потому что вопреки расхожему мнению акулы нападают на людей крайне редко и если перепутают с морским котиком или ещё кем. Так что не бойся, мы с тобой на вершине пищевой цепочки.
Том, успокоившись, кивнул и сказал:
- Пожалуй, попробую.
Он снова посмотрел вниз, но черепахи уже не было, уплыла. Со стороны берега раздался громкий всплеск – это Лис, до этого носившийся по берегу, забежал в воду и плыл к ним.
- Лис, нельзя! – Том замахал на него руками. – Возвращайся на берег! Быстро!
Лис остановился, прижал уши и проскулил: почему гонишь, хозяин? А затем продолжил плыть и, добравшись до Тома, зацепился передними лапами за его плечи и, радостно тявкая, начал лизать в лицо. Космос тоже зашёл в воду и устремился к ним.
- Лис! – возмутился Том, но с улыбкой, пытаясь увернуться от любимца. – Ты нас обоих потопишь! – он смеялся и уже сам схватил щенка, гребя ногами под водой. – Почему ты такой непослушный? Но такой хороший! Кто хороший мальчик?
Том поцеловал Лиса в нос; Космос доплыл до них и, не останавливаясь, поплыл дальше.
- Эй, туда нельзя, - Оскар догнал Космоса и вернул к ним.
Через двадцать минут щенков отправили на берег – они не протестовали, с непривычки устали плавать. А Оскар и Том вернулись в воду, но не продолжили плавать, а остались там, где глубина была по грудь. Наблюдали, как Лис и Космос бесятся, бегают, играют, валяются в песке, рычат друг на друга и снова гоняются.
Шулейман поцеловал Тома. Сейчас, когда эмоции не шкалили, Том распробовал вкус соли на его губах. Это было так странно и ново: соль, вода на его, Оскара, лице, кажущаяся прохладной по сравнению с горячей кожей, и запах кожи с остатками нот одеколона, пробивающийся даже через бриз, через дыхание океана.
Поцелуй со вкусом океана.
Увидел бы он когда-нибудь что-то подобное, если бы не Оскар?
Том обвил Оскара руками за шею, прижался, целуя глубже, теснее, с пропущенными вдохами и выдохами. Шулейман подхватил его под бёдра – и Том понятливо и согласно обхватил его ногами, запустил руку ему в плавки, сжимая ягодицу. Сердце билось так сильно горячо, что могло бы согреть океан.
Оскар, насколько позволяла поза, приспустил плавки Тома и обхватил голые ягодицы двумя ладонями, сжимая, чуть разводя.
- Оскар! – Том вскрикнул и выразительно посмотрел на него: «что, здесь?».
Шулейман хотел бы здесь. Но подумал, что морская вода – не лучшая вещь для кишечника, а полностью исключить её попадание внутрь едва ли получится. Он крепче подхватил Тома и понёс на берег. Потеряв водную поддержку, Том по-настоящему вцепился в Оскара, опасаясь соскользнуть. Оскар опустил его на песок в паре шагов от воды.
- Оскар, мы здесь не одни, - сказал Том, привстав на локтях и внимательно смотря на парня.
- Если ты о персонале, то выкинь это из головы. У персонала в таких местах есть чудесная особенность – они слепнут и глохнут, когда должны чего-то не видеть или не слышать.
Оскар стянул с Тома плавки. Тому было немного страшно и стыдно от идеи заняться сексом под открытым небом, от того, что она вот-вот может воплотиться в жизнь. Но эти стыд и страх не останавливали бескомпромиссно и не задавили желание, а волновали и в некоторой степени подстёгивали. Искушающим, соблазнительным шёпотом в голове подталкивали закрыть глаза на то, что это не дозволено – самому себе и общественными нормами не дозволено, и попробовать.
Шулейман надавил Тому на плечо, укладывая навзничь, провёл кончиками пальцев вниз по его бедру. Том сглотнул и медленно развёл и согнул ноги в коленях. Лицо полыхало, сердце волновалось, заходилось стуком. Солнце уверенно ползло к зениту.
Том лежал на спине и смотрел в небо. Слышал шорох ветра, шелест океана, пение невидимых птиц где-то в зелёных зарослях; чувствовал запах соли, экзотических цветов и фруктов; видел небо – высокое, прекрасное, пронзительно-голубое, какое бывает только на картинках; ощущал кожей прогретый, чистейший песок и воду, которая касалась их с каждой мягкой, наползающей на берег волной.
Физические ощущения от толчков в своём теле, от контакта звучали на заднем плане и были неважными, незначительными по сравнению с душой, с тем, что она безмолвно говорила, что в ней происходило.