Тени девочки и курильщика мелькали на белой стене так же, как мелькали по стенам темного театрального зала тени от лампы на режиссерском столике…
– Пойдем, Андрей, – сказала Аля, судорожно сглатывая подступивший к горлу ком. – Ну, курит травку, что тут интересного? И правда жарко, я уже мокрая вся, не до Феллини.
Аля проснулась ночью от мучительного, острого приступа тошноты.
До сих пор она не чувствовала ничего подобного. Наверное, волнения последних дней были так сильны, что перебили и тошноту, и головокружение. А теперь, лежа рядом с Андреем на свежей, прохладной постели, чувствуя его тихое дыхание, она расслабилась и тут же ощутила все это опять.
Тошнота подступила так мгновенно, что Аля испугалась, что не добежит до туалета.
До туалета, совмещенного с ванной, она, правда, добежала, зажимая рот рукой, но уж здесь ей стало так плохо, как не было никогда в жизни. Ее не то что выворачивало наизнанку – ей казалось, что все внутренности выходят у нее горлом.
Рядом с большой, почти как бассейн, ванной стояла смешная авангардистская фигурка: существо с эффектными дамскими ножками ярко-красного цвета и с желтой, как подсолнух, головой. Попка этого жизнерадостного создания была соблазнительно отставлена назад, голова вместо прически была увенчана водопроводным краном, а на протянутой руке висели полотенца.
Вся дрожа от слабости, с прыгающими в глазах пятнами, Аля умылась и присела на постамент рядом с туфельками этой смешной Мойдодырши.
«Этого только не хватало, – с тоской подумала она. – Приехала, называется! Устрою ему веселенькую жизнь вместо отдыха…»
Тошнота все не проходила, спазмами схватывала пустой желудок, и Аля боялась вернуться в комнату – сидела, обхватив колени руками. Оттого, что все это происходило ночью, от мыслей, которые она так старательно гнала, обыкновенное недомогание разрослось в ее сознании, приобрело черты безысходности.
И слезы полились сами собою – просто от слабости.
– Аля, что случилось? – услышала она.
Андрей вошел в ванную как всегда незаметно: Але ведь было не до того, чтобы закрыть дверь. Как назло, он появился как раз в тот момент, когда слезы дождем текли по ее щекам.
Ее всегда удивляло, как странно он просыпается: только что казалось, что спит глубоким сном, и тут же – открыл глаза, а в них ни следа сна.
Взгляд у него был встревоженный.
– Плохо тебе, Алечка? – спросил Андрей, садясь рядом с нею под красные ножки Мойдодырши. – Целый день на солнце, вот я дурак! Сам-то привык…
– Ты не привык, это у тебя просто генетическая память барселонская, – пытаясь улыбнуться сквозь слезы, пробормотала Аля.
– Бледная какая… – Он обнял ее и ласково провел пальцами по щекам, по заплаканным глазам. – Ничего, моя хорошая, ты тоже привыкнешь, хоть и без генетической памяти. Загоришь ты у меня, посвежеешь, отдохнешь…
– А потом ты меня обратно отвезешь? – всхлипнув, проговорила Аля. – Андрюша! – неожиданно воскликнула она. – Я не могу больше делать вид, что… Я должна с тобой поговорить, я потому и приехала! То есть я не потому, я просто так приехала, потому что без тебя больше не могла, но и еще… Андрюша, сколько можно себя обманывать? Как мы сможем так жить? Это же неправда! Я должна что-то сделать, я понимаю…
– Ты должна? – переспросил он.
– Кончится лето – и что? – не слыша его вопроса, продолжала она. – Уеду, буду звонить? А ребенок родится – и он будет звонить?
Она совсем забыла, что вообще не говорила ему о ребенке, и спросила так, как будто он уже знал. Рука Андрея вздрогнула и замерла на ее плече.
– Почему – ребенок?.. – медленно произнес он.
– Господи, да почему бывает ребенок, ты не знаешь разве? – воскликнула она.
– Ты беременная, что ли? – спросил Андрей с теми же медленными, настороженными интонациями.
– Да, – выдохнула она. – Я потому так и говорила с тобой, я как раз к врачу собиралась идти, когда ты позвонил…
– Сходила к врачу?
Голос его становился все спокойнее, все отрешеннее, и смотрел он прямо перед собою.
– Андрюша, что ты подумал? – заглядывая снизу ему в лицо, спросила Аля. – Что ты обо мне подумал? – Но тут же она вспомнила те дни и опустила глаза. – Ну да, я сразу так и хотела, как раз когда ты позвонил… Ты правильно подумал! Но я этого не сделала и не сделаю никогда. Только вот театр придется бросить, и мне это страшно тяжело, ты понимаешь? Мне невыносимо это сознавать…