– Да. – Она расслышала в его голосе едва различимую хрипотцу; потом он откашлялся. – Я приеду. И буду тебя ждать.
Аля положила трубку первой: он никогда первым не клал трубку, как будто ожидал, что она в последнюю секунду скажет еще что-то – может быть, самое важное.
«Ну вот и все, – подумала она. – И хорошо!»
В театр Аля пришла в том обостренном состоянии, которое бывает, когда не поспишь ночь, не выспишься и днем, перенервничаешь, выпьешь ударную дозу кофе…
Нельзя сказать, чтобы это бывало с нею часто – да что там, просто редко такое бывало, – но сейчас это состояние ее не тяготило. Пожалуй, даже наоборот: для репетиции или для спектакля оно было в самый раз. Голова была ясной, движения – точными, а восприятие – настолько обостренным, что Але казалось, будто она кожей чувствует все происходящее.
Сцена, которую сегодня предстояло репетировать, называлась «Смерть Стаховича»; Карталов вызвал ее одну.
Они впервые брались сегодня за эту сцену, и, мгновенно отключившись от всех своих житейских забот при входе в театр, Аля испытывала некоторую робость.
После того как найден был ключ к монологу о картошке, репетиции шли прекрасно. Иногда, в лучшие моменты, она чувствовала, что расстояние между нею и Мариной исчезает совершенно, и даже стеснялась кому-нибудь об этом говорить: неловко было сказать, что она так полно, так сильно чувствует не кого-нибудь, а Цветаеву. Правда, в пьесе ее героиня называлась только Мариной, но все же…
И только эта сцена до сих пор вызывала у Али недоумение. Она понимала, что Маринин монолог о смерти человека, душа которого была ей близка, должен стать одним из самых сильных мест в спектакле, но не представляла, как это сделать.
Она вчитывалась в текст, думала, как будет его произносить, да и произносила, когда читали пьесу. Но он оставался для нее всего лишь описанием похорон, и Аля чувствовала, что произносимые ею слова звучат слишком обыденно.
Она сидела на стуле у портала, а Карталов – за своим столиком в зале. В зале было темно, горела только лампа на его столе, сцена тоже освещена была слабо. Тускловатый свет усиливал то резкое, проясненное состояние, в котором находилась Аля.
– Это действительно нелегко, – словно отвечая на ее безмолвный вопрос, говорил Карталов. – Здесь ничего не показано. На сцене нет ничего, что напоминало бы о смерти, о похоронах, – ни гроба, ни людей над гробом. Есть только твои слова о смерти. Ты погружена в уже совершившееся событие, ты изнутри о нем рассказываешь… Понимаешь, Аля?
Аля кивнула. Она действительно понимала, о чем он говорит, но опять: одно дело понимать…
Она вдруг вспомнила слова Ильи о ее здоровом взгляде на жизнь. Наверное, он был прав: смерть, самоубийство, которое всю жизнь преследовало Цветаеву, – это было для Али непредставимо. Она шарахалась от мыслей о смерти, но не из суеверия, не из малодушия, а вот именно из-за полного непонимания… И теперь предстояло это играть – как?
Произнеся монолог в первый раз, Аля почувствовала, что говорит что-то не то, хотя слова, конечно, были те самые, что стояли в тексте и были ею выучены. Она почувствовала это сама, и то, как коротко хмыкнул Карталов, как недовольно шевельнулись его густые брови, скрывая глубоко посаженные глаза, только подтвердило ее ощущения.
– Все не то, Павел Матвеевич? – потерянно спросила она.
– Да, не совсем… – протянул он. – Вернее, совсем не! Попробуй еще раз. Поищи, Алечка, попытайся сделать это своим.
Но она не могла сделать это своим! Она не могла сделать своими мысли о смерти, она не видела способа приблизить их к себе!
– Может, это слишком для меня серьезно? – спросила Аля, когда монолог повторен был уже трижды, а результат оставался прежним. – Мне ведь трудно еще это понять… Может, просто по возрасту трудно?
– Что значит – по возрасту? – поморщился Карталов. – Думаешь, дело в том, чтобы в божий одуванчик превратиться, одной ногой в могилу стать? Марина, между прочим, молодая женщина еще была, когда все это с ней происходило… Это в самом деле серьезно, ты права. Но не слишком, не слишком!
Он даже пристукнул ладонью по столу; заколебался свет лампы, тени метнулись по стенам.
– Не исключай для себя возможности сильных чувств, Аля, – сказал Карталов. – Даже тех, которых ты еще не знаешь. Надо только найти к ним путь, только в этом дело! Ощутить в себе глубину, не довольствоваться мелководьем. Ведь это и вообще так, Алечка, разве ты не знаешь? – Он улыбнулся. – «По жизни» – так ведь вы теперь говорите?
– Так, – невесело улыбнулась Аля. – Я попробую еще раз.