– Кто?
– Человек, который зажег спичку, взорвал вход в шахту и ушел навсегда.
Живое солнце
Никто из нас больше ничего не сказал до тех пор, пока Чанс не остановился перед той частью тоннеля, которая так заинтересовала его раньше. Сняв перчатки, он осторожно провел кончиками пальцев по стене, как раз над креплением. Я безмолвно ждала, слишком ошеломленная, чтобы задавать вопросы. Сама мысль о том, что небо и солнце так близко, едва не сводила с ума, но, осознав, что пустые волнения ни к чему не приведут, я сосредоточилась на Чансе.
– Я собираюсь кое-что попробовать, – сказал он наконец, отступив от стены. – Если это не сработает, поедим, отдохнем и потом решим, в каком месте пробивать вход в старом завале.
Сняв рюкзак и ружье, он отложил их в сторону, прислонил к стене лопату и взял кирку. Потом посмотрел на меня и улыбнулся:
– Еще раз пожелаешь мне удачи?
Я чмокнула его в щеку и грустно улыбнулась.
– Если улыбка Фортуны будет хотя бы вполовину такой ослепительной, как твоя, – прошептал Чанс, слегка приобняв меня. – Считай, что мы уже выбрались отсюда.
Он слегка разжал руки и осмотрелся.
– Стой примерно в 3 метрах выше по тоннелю, – велел Чанс, показывая назад, на гору обломков гранита. – Если крепление не выдержит, не хочу, чтобы ты набрала земли в ботинки, – добавил он, мрачно улыбаясь.
Я отошла на 5 шагов, повернулась и стала наблюдать. К моему удивлению, Чанс не подошел к стоявшим в ряд вертикальным подпоркам, а направился к брусьям, нагроможденным у твердой стены. Потом, встав спиной к опорам, он поднял кирку и вонзил ее в беспорядочную груду брусьев. Дерево, хотя и старое, оказалось на удивление крепким. Вопреки моим ожиданиям, от бревна не отлетело ни единой щепки. Чанс с силой дернул за рукоятку кирки, пытаясь сдвинуть бревно. Толстый кусок дерева, чуть заметно вздрогнул, и с него полетели комья грязи. Чанс снова дернул. Еще рывок – и швы на спине разошлись. Зато бревно стронулось на несколько дюймов. Но Чанс упрямо продолжал тянуть снова и снова, вытаскивая тяжелую балку из многолетнего гнезда.
Всего бревен было 7, и каждое такое же толстое и тяжелое, как первое. Как только одно покачнулось, угрожая сбить с ног Чанса, я метнулась вперед и попыталась остановить его. Бревно упрямо ползло вниз. 6 футов длины, 8 дюймов ширины и, должно быть, немалый вес.
В конце концов мне пришлось подпереть бревно камнем, чтобы удержать его на месте. Но Чанс ничего не замечал, занятый поединком с упрямым креплением; в случайной вспышке нашлемной лампы его глаза сверкнули кованым серебром. В длинной прорехе на спине было видно, как под блестевшей, как смазанный металл, кожей перекатываются мускулы.
Я стояла и смотрела, забыв о времени, о страхе, забыв обо всем, и отчаянно, безмолвно молилась. И когда Чанс сдвинул с места последнее бревно, стена тоннеля обрушилась. Чанс отпрыгнул в сторону, увлекая за собой меня. Мы вместе молча наблюдали, как земля осыпается вокруг вертикальных опор, скрывая их едва ли не наполовину.
– Чанс, – хрипло сказала я, чувствуя жар его вспотевшего тела. – Вся твоя работа насмарку…
– Ошибаешься, это сэкономило мне кучу труда.
Чанс вернулся к почти уничтоженному креплению, осветив лампой провал на том месте, где земля осыпалась между установленными рядом вертикальными подпорками.
– Выключи свет, – велел он.
Я без лишних вопросов щелкнула выключателем. Чанс сделал то же самое. Темнота, бездонная и непроглядная. Чанс снова включил свет, поднял кирку и врубился в стену с такой силой, словно это был первый удар за сегодняшний день, а не сотый. Капли пота скатывались по торсу, падали на землю. Это и тяжелое дыхание были единственными признаками того, как тяжело ему приходилось. Но ритм и сила ударов не менялись. Кирка, пробив грязь и камни, снова вонзалась в дерево. Что-то треснуло. Голубовато-белый луч проник в тоннель.
– Что это? – удивилась я, подходя к нему.
– Дневной свет, – спокойно пояснил Чанс, хотя голос его звенел веселым торжеством.
– Но он такой голубой! – недоверчиво пробормотала я.
– Он всегда кажется таким, после того как много времени проведешь в шахте с искусственным освещением.
Чанс протянул руку между вертикальными подпорками, словно набирая солнечные зайчики в пригоршни.
– Самый лучший цвет на земле, такой же прекрасный, как сама жизнь.
Он тихо рассмеялся и начал снимать пояс с инструментами.
– Как думаешь, сможешь протиснуться сквозь эти брусья, Риба?
Я повернулась к нему, едва смея поверить, что мы действительно освободились от удушливых объятий Чайна Куин. Выражение глаз Чанса убедило меня. Именно такой серебристо-зеленый цвет они принимали в лучах солнца, когда Чанс смеялся.