– Это казнь… – начала было Женя, но осеклась. Со стороны часовни раздался вопль. Василий оглянулся, но оружие не тронул. Волкодавы тащили двух пленных, которые пытались укрыться в развалинах. Один весь в синих татуировках и волосатый, в неопрятной бородище запутались веточки. Другой моложе, возраста примерно Жениного. Он хватал Волкодавов за руки, цеплялся за их одежду, кричал, его бородатый товарищ брёл молча и не противился.
– Целёхонькие! За кучей мусора прятались! – доложил Василию один из конвоиров. Егор вышел и чуть прикрыл Женю.
– Ну и на какой ляд ты их тащишь? – выбранился тысяцкий.
– Не губите, дядьки! Ай, не губите! – залился парень и дёрнулся в руке конвоира. Тот врезал ему в лицо, повалил на землю и навёл автомат. Бородатого мужика тоже пинком поставили на колени. Он повёл широченными плечами и хмуро поглядел на Женю.
– Девочка! Девочка, не убивай меня! – полез на коленях к ней парень. Его тут же свалили ударом ноги и оттащили за шиворот обратно к татуированному бородачу.
– Не губите меня, я крещёный! За что же вы меня, единоверные, бьёте! Девочка, спаси меня! Я тебя знаю! – зашёлся он криком и поднял ещё больше шума. Желчно сплюнув, Василий вытащил нож.
– Я… я хочу поговорить с ними, – опомнилась Женя, ещё больше перепугавшись, что он его зарежет.
Тысяцкий с досадой на лице поворотился.
– Нечего с такими болтать… – и предупредил, – на жалость будет давить, пообещает всё, что только захочешь, но, если отпустишь, опять за разбой возьмётся.
– Пусть тогда сам мне всё скажет, – не поверила Женя. Василий недовольно помотал головой, но перечить не стал.
– Будь по-твоему, – равнодушно пожал он плечами и отошёл к ней за спину. – Ты не бойся, мы тебя защитим. Отца только не опозорь.
– Василий! – рявкнул Егор, тысяцкий хмыкнул и не отозвался. Она подступила к пленным. Лицо парнишки исказилось от плача, под носом текло, куртка на плече порвалась и вылезла клочьями ваты.
Бородатый Шатун смирно стоял на коленях, поглядывая то на Женю, то на Волкодавов, словно далеко не в первый раз попадался. Лишь высоко вздымавшаяся под грязно-серым рубищем грудь выдавала в нём беспокойство.
– Я крещёный! Крещёный! – парень успел запустить грязную пятерню за ворот и показал Жене деревянный маленький крестик, пока конвоиры его не одёрнули.
– Этот бывалый, – кивнул Василий на бородатого рядом с мальчишкой. – Погляди на татуировки: ящерки какие-то на шее наколоты, все пальцы в перстнях.
Женя посмотрела на бородатого Шатуна, и правда: шею между рубищем и бородой охватывала татуировка змеи, на волосатых руках хоть и не кольца, но спиральные узоры. Шатун с хрустом расправил плечи и поднял лицо с плоским носом.
– Я крещёный, девочка! Я тебя знаю! – продолжал причитать молодой парень, как одну и ту же молитву. Может быть он увидел её в какой-то далёкой общине, или услышал про неё от кого-нибудь из христиан.
– Прочти Отче наш, – попросила она.
– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; Да приидет Царствие Твое… – зачастил парень взахлёб. Он вцепился в неё горящими глазами, как в единственное спасение.
– Откуда ты? – спросила она у старого Шатуна. Тот молчал. По виду вовсе не христианин, скорее тёмный Невегласе из дремучих лесов.
– Они меня в банду силком затащили, я не хотел, вместе с ними идти заставили! – начал вновь скулить парень. – Матушка, спаси меня! Забери от них, Матушка! Век помнить буду! Век буду за тебя Бога молить! Заступись за меня, защити от душегубов, нету на мне греха! Да, видит Бог, не грешил! Не грешил, не успел ещё! По весне меня взяли, одну только лопату и выдали. Трудник я, Матушка, работать приставленный человек!
Что спросить не приходило Жене на ум. Пленников надо было везти в Монастырь и в темницу. Но она чувствовала на себе взгляды Василия и Волкодавов, будто в эту минуту решалось, выживут ли бандиты вообще.
Сердце Жени заколотилось, от волнения она не сразу расслышала глубокое чужое дыхание над узниками. В воздухе за Шатунами проступил четвероногий призрак. Женя попятилась и бегло оглянулась на Волкодавов, но те не видели призрака. Он опустил изукрашенную горящими узорами морду к крестику в руке молодого бандита. Женя не знала, навредит ли ей привидение, но решилась и подошла взять крестик парня. Стоило ей коснуться креста, как немедля сгустилась красная темень: два старика лежали на пропитанной кровью дороге, пустые сумки вывернуты наизнанку и брошены в грязь. Их убили те самые руки, которые трогали крестик. Крик, причитания беззубой старухи, выломанная дверь на мороз: расправу видели глаза, что теперь с мольбой смотрели на Женю. Кровавые трещины озарили в темноте нечто живое – две маленькие фигурки, не то животные, не то бегущие вдалеке дети; стрельба и костры, слёзы девочки, вещи поднятые из могил. Всё это не просто видения, Женя дышала чужими ноздрями, смотрела чужими глазами, касалась чужими руками в каждую минуту злодейств, словно сама в них участвовала.