– Правда меня до Чуди подбросите? – поглядел он на волхва снизу-вверх.
– Подбросим. Только вот, если встретимся снова, я тебя, наверное, не узнаю? – с тёплой улыбкой спросил Воисвет и тише добавил. – Золото спрячь, но крепче монеты себя береги. Если Чудовы сторожа алтын углядят, так сразу в яму тебя посадят.
– Золотишко мне на то и надобно, чтобы в Чуди показывать, – лукаво улыбнулся Ленька. – Есть ещё на свете добрые люди. Добротой их и проживу!
Воисвет не стал спорить, но покачал головой.
– Дурёха ты, не злых бойся и добрых ищи, а добрых страшись, кто зло сделать может.
*************
Женя бормотала так быстро, что речь слилась в единый журчащий поток. Она стояла на коленях посреди снежного поля, рядом, сужая круги, бродил белый призрак из света, едва различимый в метели. Чем быстрее Женя с ним говорила, тем настойчивее он приближался.
– Господи, холодно! Обл… облегчи мне! – взахлёб выкрикнула она, и это были единственные слова, которые ей удалось разобрать из собственного речитатива.
Резкий вдох и она в клетке, зажатая с двух сторон телами людей. Женя проснулась, но ещё была одной ногой в мире метелей и холода, и лишь спустя миг осознала, что клетка эта – всего лишь бронеставни автобуса, а люди вокруг – давно знакомые ей дядя Егор и Василий. Во время пути Женя уснула на плече у Егора, но кошмар вытолкнул её вновь в реальность. Крейсер усердно работал двигателем и катился через вечерние сумерки. Ехать оставалось недолго, от Старого Кладбища христиане добрались бы в Обитель ещё до заката.
– Что, дурной сон? – Егор приобнял её и плотнее укутал под своей курткой. На ставнях машины поблёскивали капли дождя.
– Дурной сон… – эхом отозвалась Женя, – с тех пор как повстречалась с Навью, мне всё время снятся дурные сны. Словно кто-то во снах меня караулит.
– Если человек большой страх пережил, ему многое чудится. Люди иногда даже меняются…
Егор задумался о чём-то своём и далёком. Он теперь часто недоговаривал, у него тоже появилась какая-то тайна. В Монастыре жизнь всегда была непростой, но в детстве и юности Жени он ничего не скрывал. Или так ей в ту пору казалось? Или же у Егора появилась зазноба, но не из Обители, а селянка или язычница из маленьких деревень, куда он водил караваны? Невесёлые мысли затуманивали голубые глаза и лицо Егора то и дело печалилось.
– Золото… – сказала Женя, вспомнив о маленьких деревнях. Егор вопросительно глянул.
– Какое золото?
– Шатун на кладбище говорил, чтобы мы «своё золото жрали вместо харчей», значит у них в деревне голод начался. Мы взымали долги, и его деревня отдала слишком много. Не из-за наших ли караванов он очутился в бандитах?
Василий услышал её рассуждения и пробурчал.
– Слушала бы ты их больше, они тебе наплетут. Могут и послезливее байку придумать, мол: «Не мы таки, а жисть така!». А что же делают? Убивают и грабят. Плохо ты с Шатунами знакома, чтобы вот так к ним жалобиться.
– Я никогда последнего не забирал, – со своей стороны ответил Егор. – Пусть я не один в казначействе. Другие, может, усердствуют и никакой меры не знают, но, опять же – не для себя, для Обители.
Женя посмотрела внимательно и быстро заговорила.
– Вы приезжаете в общину, приучаете людей к деньгам, хотя до этого они менялись едой и вещами. За каждого работающего человека вы дарите старейшине один алтын – плата за силу, за выживание, за пользу Монастырю. Кажется, что это немало, но редко, когда в общине живёт больше ста человек. Для нас это – невеликая трата, а вот для оседлышей… Любому селу и деревне нужно оружие, инструменты, вещи кузнечные, лекарство, ткань, зимняя одежда и обувь. Всё это может дать Монастырь: трудники в мастерских работают целое лето, пока не окрепнет мороз, трудницы шьют с утра до позднего вечера, пока глаза не заноют. Но ничего из товаров Обители вы за еду или вещи не отдаёте. Вы требуйте продавать товар за золото, и платите тоже золотом, а община не зарабатывает с этой торговли и пяти алтынов за год. Не беда, могут показаться заезжие торговцы из Поднебесья и вести мен с деревенскими за серебро. Но один алтын – это десять серебряных берегинь: так сказал Монастырь, так меняют золото на серебро в Кроде, и заработать на торговле с язычниками не получается. Куда не кинь, кругом клин и долговая ловушка. Подаренные монеты быстро иссякнут, оседлым приходится брать товары Монастыря в долг, и мы также берём общины за горло. Без нас у них не будет патронов, не будет инструментов, врачей и даже хороших запоров на избах. Христианские земли скрепляет не вера, не милосердие и любовь к обездоленным, а монастырское золото.