Женя вздохнула, потёрлась лицом о сложенные под щекой руки и пробудилась.
– Дашутка, ты здесь?
– Здесь, Женечка. Но ведь тебя быть здесь не должно. Тебя Навь убила, – сказала она, будто не веря, что видит её живую.
– Нет, хорошо всё, Дашенька, спаслась я. Господь защитил и добрые люди злу не дали меня коснуться, – взяла её за руку Женя и погладила за ладонь. – Я обо всём позабыла, как только тебя без сознания увидела.
– Зато я про всё вспомнила. Про страшное. Где Илья, Женечка? Хочу видеть Илью. Сейчас.
– Сейчас никак нельзя. С ним всё хорошо, ты не бойся, – Женя пересела на постель, не отпуская руки. – В тебе совсем силы нет, два дня не пила и не ела, пролежала в бреду. Поберечь силы надо, больно хрупка нынче жизнь.
– Нынче… – рассеяно повторила Дашутка, оглядывая тесную спальню. – Какая же это жизнь? Что раньше, что нынче бьётся она в чахлом теле, никто и не взглянет. Четыре стены душат, сдавили, одиночество выпило. А, выйдешь наружу, скажут: «Вот идёт дочь Настоятеля, полуживая кликуша. И зачем Господь её уберёг? Чему умереть суждено, то быть хорошим не может», – шепчутся за спиной, думают я не слышу, названные друзья и подруги, чины и отцовские слуги. Один Илья не шептался и сплетниц осаживал, он меня пожалел… Илью хочу видеть!
Дарья попыталась подняться и спустить на дощатый пол тощие ноги, но Женя мягко, хоть и настойчиво, придержала её.
– Не думай. Отец и Тамара велели остаться в тепле.
– Я это тепло ненавижу, – затряслась и зашипела она. – Отец? Отец меня презирает, взгляд воротит, стыдится. Чую-чую – лишняя для него. Не хочет видеть, как каждому отнятому у смерти дню радуюсь, будто лучше бы и не жила вовсе.
Её голос сломался, она тяжело засопела.
– Улыбаюсь, смеюсь, подружек выглядываю, да нет настоящих подружек. Что им пустые забавы, что игры в любовь – для меня же спасение единственное, без которого тлею.
На звук голосов заглянула Тамара. Охая и приговаривая, она помогла Жене уложить Дарью обратно в постель, укутала её потеплее, но Дарья опять выбралась из-под одеяла и вцепилась нянечке в руки.
– Чего ты пришла? Я тебя звала, ведьма старая?! Думаешь, не слыхала, как ты с монастырскими бабами языком треплешь, как меня из мёртвой утробы вытаскивали? Как нет никого у меня и скоро мне помирать? Жалобишься, злая жаба! За три стены сплетни твои поганые слышу, прочь от меня, перебайщица тошная, базарное ботало, прочь!
– Что ты, милая! – перекрестилась Тамара и на силу вырвалась от неё. Дарья подалась всем телом вперёд и закричала так, что на шее вспучились жилы.
– Зачем спасли меня! Мёртвое к мёртвому! На четырнадцатый год я должны была в землю лечь!
– Тамара, она не в себе! Отца позови, да скорее! – Женя схватила её и прижала к подушкам. Споткнувшись о порог, Тамара выскочила из комнаты и плотно закрыла дверь. Лютая злоба из сердца отхлынула, и Дарья бессильно осела в руках и заревела белугой.
– А ты спасла меня, Женечка! Таблетками отпоила, вытащила с того света! Страшно мне, что-то со мной происходит, что-то плохое, Женечка!
Она схватила Женю за голову и горячо зачастила в испуганные глаза.
– Я голоса слышу чужие. Зайду в комнату и мне чудится – кто-то шепчет, бормочет, в пустой комнате-то. Мимо кладбища монастырского ходить не могу – кажется, ко мне умершие тянутся, кличут, о прошлом рассказывают. О себе всё рассказывают! И птицы за мной, караулят чего-то, чёрные вороны! Тело хотят мне исклевать!
– Что же ты, Дашенька, всё это видишь? – ощупала Женя лоб тёплой рукой.
– А ты не видишь? Ты не слышишь ничего никогда? – Дашутка схватила её за руку и сжала так, что Женя скривилась от боли. Тут же из глаз Дарьи хлынули слёзы. – Я больше так не могу! Тебя нет и нет, и нет, и нет, и нет! Ты в караванах, в разъездах, на юге, на севере, на востоке, по всему свету мечешься, а я одна со своими кошмарами, с чудищами, я здесь! Скажи, что ты их тоже слышишь! Скажи, что ты видишь их! Ты сестра моя, ближе тебя у меня никого нет!
Женя уставилась на неё, как на сумасшедшую. Надежда медленно соскальзывала в душе на дно чёрной пропасти.
– Нет, я не вижу, – будто издали отозвалась сестра. – Нет со мной никаких призраков и ничего мне не мерещится. Судьба моя – не твоя.
Губы у Дарьи задрожали, будто у маленькой. Она оцепенела от страха. В душе нечто рухнуло навсегда.
– Прости… – еле слышно проскулила она и трепетно потянула руки к сестре, но отдёрнула, словно боясь обжечься. – Ради Бога, прости меня, глупую, Женечка. Как могла я подумать, что ты… нет-нет-нет, он тебя никогда бы не тронул! Чудище… ты ведь сияешь, ты – свет, Женечка! Он же света боится, он всегда сидит в самом тёмном углу! Ты святая, Женечка, ты безгрешная, а я в слабости… в слабости, с больной головы, одинокая на тебя наговорила. Прости меня, Женя!