Кто скажет, что любви всё покорно, забудет, что любовь весьма разная. Любовь зверя – в страсти и плотских утехах, любовь человека в самозабвении.
– Обожди, Рита. Стой, – отклонился Егор, начиная тонуть в её жарких объятиях. Подземница потянулась за ним, карие глаза жадно искали ответа, что случилось не так.
– Однажды я согрешил и любил тебя, без всякого благословления.
– Яко же можно мыслить, ще любовь – энто грех? – усомнилась подземница. Взгляд её вдруг похолодел. – Може у тобя в сердце иная зазноба, из крестианок?
Она хотела подняться, но Егор удержал её за руку и притянул. Рита немедля поймала его губы своими, и они снова начали целоваться.
– Погоди. Нет у меня никого. Любовь до сих пор не нашёл, – оторвался Егор. – В голове стучит, кружится, когда о тебе вспоминаю. Не забыть тебя, будто чем опоила, опутала.
– Нет, сие не ворожба! – дрожала Рита с пылающими щеками. Егор не спешил, будто пахарь, кто понимает, в чём даровитость терпения, а не охотник, кто одним ударом пронзает добычу.
– И у меня, егда мыслю о тобе, пальцы колет, истома берёт, ретивое ноет. Без тобя, аки в Зимнюю ночь – хладно и люто, а ты далеко, свете златой, мой желанный, мой вольный, мой ладный!
С каждым словом Рита целовала Егора. Он всё пытался поймать её губы, но те ускользали, он целовал её в шею и плечи, в глаза, наслаждался теплом обнажённого тела в прохладную ночь. Голову вновь наполнил жаркий туман, и Егор через силу отнялся.
– Нет, сейчас не могу.
Рита прижала палец к его губам. Она рисковала не меньше, не взяла его в плен, не привела на дознание к ведунье. Если между ними теперь преступление, то безвинной она уходить не хотела.
– Не робей. Мы оба… нет, тако не правильно. Но неважно, пущай так и будет, – старалась сказать она по-людски. – Аже в племени Волчицы с надземцами сходятся, коли в роду недостаток мужей. Не брать то, ще нам Среча даёт – суть не мудро.
– Темно это, погано… – ответил Егор, тяжело поведя головой. Улыбка на лице Риты погасла. Егор поспешил развеять её смятение. – Пусть так, но не по-нашему это, не по-монастырски. У нас в браке муж и жена, как единое тело живут. Церковь внутри семьи своей строят, благую и прочную. Для нас в браке честность и мудрость, и чистота с велелепием. Нельзя собой торговать за корыстную выгоду, пусть и для выживания.
– Расскажи мне поболе, аки любят в Монастыре! – вынула Рита из-под рубашки Егора металлический крестик и принялась рассматривать его на ладони.
– С чего начать?.. – растерялся Егор и ненадолго задумался. – Пусть с того, что по осени, когда листья желтеют, и закрома Монастырские полнятся житом, мы сватов посылаем к любимым. Ежели все согласны, а родителям и невеста, и жених по душе, тогда и свадьба играется. Сыто всем, вольно, пир горой из того, что Бог людям послал. Невеста в доме у жениха остаётся. Он загодя тепло строит. Всей артелью работаем, как друзья и единоверцы ему помогаем. Но если тепло не готово, любовь ведь бывает нежданной и ранней, тогда молодая жена у свекрови и свёкра живёт. Зимой тесно в тепле в две семьи. Непременно надо построить своё тепло летом, потому Слобода разрастается.
– Ведомо мне сие. Кажная изба крестианская нами посчитана, где и сколько людей в тепле нарождается знаем.
От этих слов по душе у Егора пробежал холодок. Конечно, Навь следила за Монастырём. Но никто не догадывался, как хорошо она знает про дела в христианской общине.
– Сколько добра к вам откуда идёт, где едите и снедь сберегаете, где вода копана, куды машины поехали – всё ведунье доне́сено.
Рита заметила, как посуровело лицо у Егора.
– Да не страшися! – засмеялась она. – Осемнадцать Зим мы считам, а до сего дня живём мирно. Есмь черта по кровавому договору, она от лиха нас сбережёт.
Стараясь его успокоить, Риса потёрлась носом об щёку и зашептала ему на ухо.
– В самую жаркую ночь, кою избирает ведунья, костры распаляются. Подземная Матерь платком рамена укроет, нам добро проречёт, да требы у капи возне́сет. Ступит с песнею хоровод у костра, противосолонь, солнцем мёртвых. Друг дружку весты за руки держат, кажная подружницу пуще себя бережёт. Молодцы под приглядом матёрых силою меряются. Ножи да огнепалы возложат к Перуну. Какая есмь сила в руках, тот и первый пойдёт из круга весту таскать. Иные дальше ратаются: кто второй, а кто третий. Хоровод к охотнику спиною идёт, на костёр весты смотрят, а Волк знай собе выбирает. В круге страшно: може он тобя заглядел? Нет, сызнова круг зачинается, сердце торкает, дышать страшно. Охотник весту из круга хватает! Три раза тащит! Коли не люб, так подружницы рук не разомкнут, кричат голко: «Навь тащит!». Ежели три раза крикнут, а охотник не вырвал – уходит: не до́был собе жену. Станет из первых последним. Но коли уж вырвал весту, то тащит возлюбленную к костру, подальше от игрища. Там и любовь свою крепят. Ночь идёт, тает круг, голосов в песне мало. Руки уж не подружницы держат. Коли в племени с кем кологотилася, так и бросят в объятия негожему. Да и не всякий год охотников вдосталь, егда меньше круга. Коли веста их хоровода не отомкнулась – хоть умри со стыда! Не одному охотнику не залегла в сердце, никто не добыл! Вот и мыслишь, на коего перед Ночью Костров подружницам нашептать, егда тобя из круга потянут, дабы руки отняли и не противилися.