– Тень мою отыщи. Показать ей желаю, яко верви на моей крестианке пороть. Приведи ко мне до последнего света над виднокраем.
*************
Вода ледяная. Пальцы окунулись в холодную реку. Под чёрной звериной шкурой под ней перекатывались могучие мускулы. Волк медленно брёл по мелководью и нёс Дарью на тёплой и сильной спине. В сумерках раннего утра он то скулил, то глухо ворчал, то вовсе коротко лаял, выводя особенные, никому не понятные доселе «слова». Наверное, зверю хочется говорить, только вот волчье горло не позволяет. Даже не видя белой подпалины на груди, Дарья знала, что везёт её тот самый волк-переярок, кого она освободила от серебряного ножа. Клинок до сих пор сжимался в её кулаке.
– Убаюкиваешь меня, успокаиваешь. Как Баюн, – вспомнила Дарья имя кота из детских сказок.
Волк постарался ответить, но из пасти вышел один только сип. Брод в реке мелковат для его крупного роста, и Баюн легко вышел на берег. Никогда ещё Дарье не было так спокойно, так тихо, как на его спине. Она осторожно перевернулась. Волчья шерсть оказалась для саднящей спины лучше всякой подстилки. Сквозь хмарь в вышине догорали последние звёзды. Серое предрассветное утро вокруг растекалось, как молоко, разлитое в воду. Дарья перевернулась опять и между волчих ушей разглядела белые стены и башни. Баюн вёз её в Монастырь, проступающий из низко стелящейся дымки.
– Куда же ты? Тебя там убьют. Увидят и сразу застрелят, – коснулась Дарья звериной шкуры на холке. Волк ответил протяжным сопением и потрусил к белокаменной крепости. С хвоста и чёрного брюха потоком стекала вода. Баюн не повёз её ни к воротам, ни к деревянному частоколу, а оббежал Монастырь с западной стороны. Ей пришлось свесить ноги и сесть, чтобы удержаться за шкуру. Дарья тревожно поглядывала на огни в крепостных башнях. Дозорные монастыря несли караул и не спали. Баюн свернул в сторону замшелых валунов и зарослей цепких кустарников и закрутился на месте, подавая знак, что Дарье пора спускаться.
Она соскользнула по волчьему боку на влажную землю. Среди камней темнела еле заметная железная дверь. Дарья шагнула, но запнулась о длинное платье. Баюн подхватил её зубами за шиворот и помог устоять.
– Спаси Господи, – ласково коснулась она морды волка. Баюн присел на задние лапы, словно решил её сторожить. На прощание Дарья дотронулась до белой звезды на волчьей груди и пошла к двери. Вход оказался закрыт. Баюн подошёл и схватил за широкую ручку зубами и потянул с такой силой, что вырвал задвижку. За порогом разлилась темнота, позеленелые кирпичные стены поблёскивали от сырости. Дарья нагнулась и вошла в низкосводный тоннель. Мимо неё в серых отблесках зрения проплывали нерабочие лампы и линии проводов. Теснота сдавила, тихая радость свободы иссякла, взамен в сердце родилась тревога и страх. Впереди что-то неладное. Идти не хочется. По кирпичным стенам заплясали хищные тени – не дым, не туман, а шёпот и призраки. Дашутка с молитвой шла дальше. Она возвращалась домой.
Дверца в конце тоннеля едва заскрипела, когда Дарья выбралась в тёмный подвал. С первого взгляда она узнала то место, в которое боялись спускаться все сёстры из лазарета. Их страшила мёртвая тишина… да и сами мёртвые. Но Дарью подвальный мрак оглушил десятками голосов. Кто-то стенал, кто-то плакал, кто-то грозился. Голоса должны были стихнуть лишь на сороковой день после смерти.
Морг, лёд, склеп – как не назови, само место мрачнее могилы. Покойники лежат на деревянных нарах вдоль стен, укрытые с головой белой тканью. Позже ткань пойдёт на обивку гробов. Сгинувших в морге гораздо больше обычного. Слишком много отцов и сыновей, братьев и мужей погибло в эту весну. Сколько слёз по ним льётся дома. Но никто не хочет возвращения кормильцев сейчас. Зеркала в домах занавешиваются, полотенца оставляют на окнах, свечи перед иконами горят беспрестанно. Мёртвым – мёртвое, а живым – живое.
Дарье стало во много раз хуже, чем у монастырского кладбища. Она зажала уши руками и шатнулась к каменной лестнице в лазарет.
– Не кричите! Пожалуйста! Не кричите, не плачьте! Не могу слышать вас! Пусть родные над вами кричат, замолчите!
Но тут среди хаоса голосов она услышала один близкий голос. Холодея от страха, Дашутка подошла к нарам и по очереди начала открывать лица покойников. Всякий раз видя застреленных, разорванных волками, зарезанных или умерших от болезней, она затаивала дыхание. Очередной саван открылся, и из груди вырвался отчаянный вздох. Под саваном лежал мёртвый Илья с синим шрамом на шее.
– Не он… не может быть он! Нет, не он! – бормоча, закивала Дашутка и, не веря, отпрянула. Но вот коснулись холодного лика и нагнулась к мёртвой груди. Молодое сердце и правда не билось.