– Да они тебя насмерть зарежут! Кто будет с тобой в лесу разговаривать? – презрительно кинул Василий.
– Если зарежут, значит не нам отстаивать последний храм Божий. Недостойны мы этого храма, не христиане мы, кто с мечом за своё стоит, а язычники, кто за капища свои пришлых людей, пусть и трижды злодеев, возненавидели.
– Тем паче злодеев! Ты что же, другую щёку подставить разбойникам хочешь? – перестал ухмыляться Василий. – Нет, не щёку – ты свою глотку подставишь. Кто по щеке тебя раз ударит, на том не остановится. Всё с собою позволишь сделать безумцу?
– Всё позволю. – промолвила Женя, исполнившись невиданной доселе уверенности – В том и любовь Христова.
Серафим робко глянул на Настоятеля. Василий с презрением сжал зубы, так что желовки заиграли. Отец пригляделся к ней, будто увидел нечто далёкое и знакомое, и теперь взвешивал каждое слово в сердце. Но вот он запустил руку в карман пальто и сказал.
– Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за близких своих, – вынул он задубелый комок бурой ткани и отдал его в руки Жени. Знакомая вещь, и руки её затряслись. Она осторожно расправила ткань и нашла внутри тёмный локон.
– Этой ночью Навь нам послание оставила. – Долетел до неё голос отца, как из другого мира. – Нет с нами больше Дашутки.
Василий и Серафим отступили, и другие чины грустно и почтительно отошли.
– Так много крови… – сама не в себе перебирала грязные складки Женя. – Это её кровь?
– Её. Мне можешь верить.
Перед глазами враз потемнело и в голове повело, стало трудно дышать. Женя нервно расправляла сорочку.
– Пусть так, пусть так…где она? Я хочу её видеть.
– Тише, – шепнул отец и взял её за руку.
– Пус-сти меня! – попыталась она с силой вырваться. Ей было трудно дышать, хотелось кричать на весь мир. Отец заключил её в крепких объятиях.
– Пус-сти! Я хочу её видеть! Пусть вернут мне её!
Она согнулась в хватке отца, горло обожгла волна горечи, в животе стянулся тугой горячий комок.
– Всё пройдёт… скоро пройдёт, – заслонял её отец от чужих глаз. Пальцы Жени вцепились в свежую краску на капоте машины и со скрипом процарапали борозды. Из сжатых зубов вырвался вой. Она мелко дрожала, взгляд опутали красные жилки. Казалось, всё тело хочет вывернуться наизнанку. Нельзя уместить внутри то, что вырывалось наружу.
– Повторяй за мной слово в слово… – уговаривал её отец, – молим и просим тебя, Господи – плачущих утешение. Во дни скорби прибегаем к Тебе. Услыши моление наше, со слезами Тебе приносимое. Твоей же благой и премудрой волей Ты отнял от нас любимого человека и оставил одних. Преклоняемся пред сею волей Твоей: утоли печаль о разлучении с рабой Твоей, дочерью и сестрой нашей…
Женя притихла. Что-то внутри неё спряталось в дальнем углу души, но всё ещё скалилось и огрызалось. Закрыв глаза, она начала повторять за отцом.
– Прости ей вся согрешения её, вольная и невольная, аще словом, аще делом, аще ведением и неведением… не погуби её, и не предай вечной муки, но по великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих ослаби и прости вся согрешения её… и вчини её со святыми Твоими, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная.
*************
Сава должен был найти Сирин раньше, чем Яр. Чистый лесной воздух после страшной норы облегчил дыхание и прояснил голову. Лицо Риты до сих пор стояло перед глазами. Она была готова погибнуть, но крестик в руке оказался страшнее ножа возле горла. Этот крестик и стал для неё приговором, в миг убийства она поняла свою участь. Сава не мог прекратить думать о Яре, затеявшем кровавую и безжалостную игру.