Тётка отрицательно замотала головой. Невегласе не верила, что в Монастыре им помогут, а Егор не мог заставить их поехать силой.
– Слушай… – вздохнул он, пытаясь образумить Медведицу, – в Монастыре много еды. Если ты поедешь со мной, если оставишь девочку нам, то я подарю тебе столько еды, сколько не унесёшь: хлеб, мясо, соль – всё, что захочешь. Отдам тебе из своего погреба. Ну? Соглашайся!
В глазах тётки промелькнуло сомнение и жадность. Голод всегда довлел над всеми оседлыми, как незажившая рана, как воющий зверь, голод часто решал, чему быть, а чего миновать. Но даже страх голода не изменил невегласе.
– Нет, не поедем мы в твой Монастырь. За друг-дружку надо больше держаться, чужаков к себе не пущать; так, глядишь, проживём. Открой двери, не мучай.
Егор оглянулся на спящую недоумку – слаба, слишком слаба и больна головой. Ей надо встретить людей с добрым сердцем. Но всё-таки он разблокировал двери. При щелчке замков недоумка вздрогнула и проснулась. Поморщившись, она начала продирать глаза кулаками. Широкая тёткина лапища сцапала её за рукав и потащила наружу. Обе не без труда вылезли из салона. Недоумка растерянно удивлялась. На ходу она обернулась к машине и неловко помахала броненосцу рукой.
– Погоди! – Егор выскочил следом, оббежал внедорожник, открыл кузов и вытащил оттуда остатки провизии, взятой с собой на дорогу: каравай хлеба, яйца, картошку, ломоть жёсткого мяса. Завернув пищу в пёстрый платок, он подбежал к Невегласе и отдал свёрток Медведице.
– Спафибо, – забормотала девчонка. Тётка угрюмо потащила её дальше к тёмной реке. – Спафибо, спафибо… – ещё долго повторяла юродивая, пытаясь обернуться на крестианца в своей неловкой одежде.
Когда они скрылись в сумерках, Егор зашагал обратно к машине, открыл дверь и с мрачным лицом сел на место.
– Анафема! – ударил он по рулю. – Куда ты её поволокла?! Куда?! Почему вы не верите? Почему никто из вас больше не верит! Да не в Него же! Не в Него верить, а людям, людям довериться!
Почему он так сильно жалел непутёвого выродка, от которого нет пользы даже человеческой стае? Жалел искренне, не на показ. Рита снова не понимала, но почему-то ещё сильнее любила крестианца за это. Любила? Какое сильное слово! От этого слова зубы стискиваются и на языке остаётся вкус крови.
– Беги… – просипела она.
– Что? – не понял Егор и обернулся.
– Может твоя развалюха ехать так быстро, чтобы даже мысли отстали? Выжми всё из железа, беги словно ветер, беги пока ногам больно не станет!
Егор секунду глядел на неё, но вдруг завёл двигатель, выжал газ и сорвал внедорожник с места. Из-под колёс взметнулось травяное крошево и комья земли. Машина помчалась через равнину, с каждым метром увеличивая обороты.
– Пуще! – крикнула Рита, и Егор прибавил газа.
– Ещё пуще, ещё! – с азартом зарычала она, глядя, как мчатся им навстречу высокие травы. Лунный блик стал добычей, убегающей за клочковатую хмарь. Рите надо настигнуть луну! Бежать также быстро, как едет машина, подземница не могла, и никто бы в роду не сумел. Душа юной Волчицы завыла в предвкушении лунной охоты.
– Пуще! Шибче! Ещё шибче! Ещё! – не чуя себя, бормотала она. Рита открыла дверь на ходу и высунулась из кабины. В тот же миг влажный ветер ударил в лицо, распахнул куртку, ей с трудом удалось поймать выпавший нож-наконечник. Она рассмеялась, внутри резвился Звериный Дух, как он счастлив! Никогда в жизни он не был настолько свободен! Рита подняла нож и насадила на его кончик луну. Точки звёзд – очи предков, смотрели на свою беспутную дочь и, конечно же, всё ей прощали. Должны простить, ведь её чистое сердце распахнуто перед ними!
Броненосец дёрнулся, под капотом что-то порвалось, зашипело. Егор затормозил. Рита вернулась в кабину, хотя её по-прежнему колотило от скорости, ночного воздуха и лунного света. Кажется, крестианец тоже почувствовал колдовство дикой ночи. Он смеялся, тяжесть расставания с невегласе отстала. Рите хотелось жить, наслаждаться вскипевшей в ней кровью, но больше всего ей хотелось любви.
Она перебралась с пассажирского места на колени к Егору, положила руки к нему на затылок. Бёдра игриво зашевелились: язык тела говорил больше, чем слова на чужом языке. Егор потянулся за поцелуем, но она отвернулась. Стоит показать заточенные клыки или дать ему ощутить вкус своей крови, и счастье вмиг разобьётся.
Рита скинула куртку, задрала рубашку и подставила под губы Егора грудь. Поцелуи крестианца охватили соски, по коже пробежали мурашки. Рита помогла ему раздеться и овладеть собой. Перед ней мелькали его глаза, они зажгли вожделение и заполнили её горячей истомой. Ей хотелось вонзить в него зубы, ощутить его живую плоть – точно также, как сейчас он ощущает её. От удовольствия Рита задвигалась чаще, машина заскрипела рессорами. Невозможно насытиться, невозможно остановиться, невозможно даже представить, что она ещё хоть кого-то также сильно захочет.